Бобруйск в первые дни войны

Фрагмент из книги Абрама Крацера «Прошлое в настоящем».

Бобруйск в первые дни войны
Бобруйск, лето 1941 года. Дети. Снимок из фотоальбом унтер-офицера люфтваффе.

22 июня 1941 года в Бобруйске был теплый солнечный день. Таким и осталось для меня это время «до войны». С годами я все ясней ощущаю трагедию первых дней войны. Это и реальная возможность оказаться в плену у немцев, и тяжкая память о тех, кто не смог уйти из города и погиб.

Я хорошо помню раннее утро этого дня. Мы быстро идем по улице, я и папа, навстречу слепящему глаза, ещё низко стоящему солнцу. Мы спешим на вокзал к поезду «Гомель – Минск», которым я должен доехать до станции Талька, примерно, на полпути к Минску, где расположен республиканский пионерский лагерь. Папа меня провожает. Мы идем быстро. В том месте, где от Шоссейной улицы уходит вправо проезд до станции Березина (так называется главный вокзал в городе), мимо нас промчались в сторону крепости двое военных мотоциклистов. Но никакой тревоги, кроме интереса к мотоциклам, они у меня не вызвали.

Давно уже нет моего отца, провожавшего меня в тот день в Тальку. Он пережил и фронт, и ранения, и войну. С Бобруйском меня связывает только городское кладбище, где покоятся мои родственники, да иногда, мысль о детях, оставшихся в первые дни войны на станции Телуша сжимает сердце.

Поезд мы ждали недолго. Я считал себя взрослым парнем и не обращал внимания на других детей, которых отправлялись в лагерь, и на провожающих. Поезд подошел, мы с папой просто попрощались, я быстро взобрался в вагон и поезд тронулся. Усевшись на боковом месте, там, где из нижней полки можно образовать столик, я стал смотреть в окно на проплывающие улицы, которые, спускаясь к железнодорожному полотну, ныряли под него, или упирались в него, параллельно друг другу — Чонгарская, Социалистическая, Советская, Пушкинская… Хорошо были видны новые трехэтажные школьные здания и жилые дома, которых было немного. Мелькнуло здание моей школы. Ярко зеленели купы садов, виднелись синие купола церкви на Советской и шпиль костела с крестом. Все было залито солнцем, светом, и ничего не предвещало скорого конца всей этой жизни. Таким Бобруйск я уже больше никогда не видел.

В Тальке детей (некоторые даже с родителями) встречали вожатые. Уже по дороге в лагерь они рассказывали со слов ранее приехавших, что на рассвете бомбили Минск. И, по их мнению, детей лучше оставить в лагере. Многие родители торопились уехать, уверенные, что оставляют детей в безопасности. Не всем из них суждено было встретиться ещё раз.

Нас разводили по отрядам, строили на линейке, кормили. Шла обычная лагерная суета. Наверное, в лагере был радиоприемник, но мы, ребята, радио в этот день не слышали. Я не помню, знали ли мы, что уже выступал Молотов с заявлением о вероломном нападении немцев на наши границы. Нас, тринадцати – четырнадцати летних, собрали в один отряд, мы знакомились друг с другом и развлекались, рассуждая о непобедимости Красной Армии в соответствии с фильмом «Если завтра война».

Прошел еще один день. За некоторыми детьми приезжали родители. Никаких официальных известий до нас не доходило. Вряд ли кто-нибудь в лагере 24 июня предполагал, что немцы полным ходом двигаются по нашей территории на восток. Но тревога в лагере уже ощущалась. Детей оставалось всё меньше. Некоторые родители, приехав из Минска, ночевали с детьми, очевидно, возвращаться им уже было некуда. 25-го сообщили, что за нами из Бобруйска придет машина. Пришла она за нами только к вечеру 26-го июня.

Много позже в дневниках К. Симонова я прочел его выписки из «Журнала боевых действий войск Западного фронта», где от 26-го июня 1941-го года есть первое упоминание слова «Бобруйск»: «4-я армия продолжала отходить за Бобруйск». Отсюда понятна паника, охватившая людей в городе 26 июня. Наверное, вес день через город по мостам через Березину уходила Красная Армия. Следующее упоминание о Бобруйске в «Журнале…» появляется 28-го июня: «Противник, развивая наступление передовыми подвижными частями на левом фланге, овладел Бобруйском и готовил форсирование Березины». Немцы в Бобруйске были уже к вечеру 27 июня.

Бобруйск в годы Великой Отечественной

О том, что там происходило 26-го, мне рассказывал отец девочки, который приехал в Тальку за нами. Он уверял меня, что бы там ни случилось, родители нас ждут. Мы погрузились в кузов грузовика. В углу кузова лежали деревянные чурки для сжигания в газогенераторе машины. Сидя на этих чурках, мы двинулись в Бобруйск.

Ехали долго, подъезжали к городу в темноте. Уже километров за 10 до Бобруйска было видно зарево. Горело в стороне Фандока и в Крепости. Мы приехали на базарную площадь, где нас должны были встречать. Но там никого не оказалось. Кругом было пусто. Не светилось ни одно окно. Отец девочки просил шофёра, чтобы они ждали. «Не может быть, — говорил он, чтобы кто-нибудь из родителей не пришел, они просто устали ждать и пошли отдохнуть».

Я все же решил сбегать домой. Это недалеко. Кажется, я даже свои вещички оставил в машине. Я не помню, встретил ли я хоть одного человека, пока бежал домой. На нашей улице во всех домах были закрыты ставни. Никаких признаков жизни. Я вошел через калитку во двор. Все двери в доме были закрыты. Я стучал в нашу дверь, и в дверь «мадам Гольдберг», бывшей хозяйки дома. Было глухо. Я подумал, что они у дяди Давида, старшего брата мамы. Я помчался туда. Небольшой красивый дом дяди стоял в глубине двора, среди яблонь и вишен. А в доме, выходящем на улицу жила тетя Маша, младшая сестра мамы. Я стучал в закрытые двери одного и другого дома. Везде было закрыто и тихо. Я побежал обратно к машине. Когда подошел, уже светало. Возможно, меня ждали, но, скорее всего они не успели уехать. Людей в машине прибавилось, там же был и отец девочки. Дети из лагеря тихо сидели в кузове. Взрослые говорили между собой о том, что надо ехать на Щедрин (это довольно большое местечко вниз по Березине). Там есть мост, можно переправится на другой берег и ехать дальше на Рогачов или Жлобин. Бетонный мост за городом был уже взорван, а деревянный у Крепости вот- вот должны взорвать или поджечь. Я взобрался в кузов и грузовик тронулся.

Был уже день, когда мы приехали в Щедрин. Машину окружили какие-то люди. Взрослые со своими детьми ушли, а нас, которых так и не встретили в Бобруйске, повели не то в школу, не то в детский сад. Там нас накормили, а детей уложили спать. Я всё пытался узнать, что в Бобруйске, но никто толком не мог ничего сказать. Говорили, что жители поспешили уйти 26-го, так как по радио предупредили, что к вечеру взорвут все мосты через Березину.

Было заметно, что население Щедрина готовится к уходу. В местечке жили в основном евреи. Я узнал, что шофер грузовика у своих родственников. Мне удалось его найти, и он обещал мне, без нас не уезжать. Как-то так получилось, что будучи старшим по возрасту, я стал главным в этой группе детей. Местные женщины принесли еду, подушки, помогли уложить детей на ночь. И вместе с ними уснул и я с надеждой, что утром мы поедем дальше.

На рассвете меня разбудил стук в дверь и крики женщины: «Вставайте, вставайте! Ваша машина уезжает!». Я выскочил на улицу и увидел наш грузовик на дороге. На него укладывали вещи и усаживались какие-то люди. Я бросился к шофёру: «Куда же вы без нас? Нельзя оставлять детей!» Он мне крикнул «Собирай детей, мы вас подождём». Дети собирались недолго, и когда вышли на улицу, грузовик ещё стоял, но было видно, что он вот-вот уедет. Мы побежали к нему – было недалеко. Я пытался его задержать, но грузовик тронулся. Они все видели меня и детей — и шофёр, и отец девочки, и другие, сидящие на узлах. Я бежал за ними, кричал им вслед, и люди на улице тоже кричали, но бесполезно, они уехали.

Этот человек с девочкой после войны вернулся в Бобруйск. Мы с ним не встретились. Я после демобилизации из армии приехал в Бобруйск только летом 1951 года, и бывал там не подолгу и нечасто. Как мне рассказала мама, несчастья преследовали его. Сначала умерла его жена, затем дочь еще совсем молодой, и он куда-то исчез из города.

Что было делать? Мы вернулись в детский сад. Пришли местные женщины, принесли еду, молоко, но никто нас не пригласил к себе. Нас осталось двенадцать или одиннадцать ребят, младшим было лет по 9- 10, а старшим, кроме меня, по 12-13. Я понимал, что надо уходить. Я видел, да и люди мне говорили, что евреи уходят, кто мог. День прошел в разноречивых слухах. Говорили, что по железной дороге на Жлобин ходят поезда, другие говорили, что нужно уходить на Рогачёвское шоссе, и идти пешком до Рогачева. Возможно, нас подвезут, кто-то сказал, что люди возвращаются в Бобруйск. Дети были сыты, в детском саду было много игрушек, и младшие чувствовали себя нормально. Было ясно одно, что оставаться в Щедрине нельзя.

Рано утром следующего дня мы со старшими детьми подняли младших, позавтракали тем, что у нас было, даже что-то взяли с собой и пошли к станции Телуша. Это ближайшая, километров 8-10 от Щедрина железнодорожная станция на линии Бобруйск-Жлобин, там же недалеко Жлобинское шоссе. Дети в начале пути шли бодро. Старшие помогали младшим, несли тяжёлые вещи, еду, молоко, которым нас щедро снабдили в местечке.

Часа через два – три мы пришли на станцию. Станция была пуста. На путях ни одного вагона, и людей было не видно. Солнце уже стояло довольно высоко. Младшие дети устали. Мы устроились на платформе под навесом. Через некоторое время подошла женщина, начала говорить, что бояться нечего, на станции живут люди, обстановка выяснится, и мы сможем вернуться в Бобруйск.

Как мне удалось узнать, никакие поезда по железной дороге уже несколько дней не проходили. Нужно было двигаться дальше, но дети устали и продолжать путь им будет очень трудно. Да и неясно было, куда идти. И здесь один из старших мальчиков подал мне идею. У него родители жили в поселке Сычково на Могилевском шоссе. Как он мне сказал, его отец работал там директором леспромхоза. «Давай, — говорит он, — мы быстро, может быть к ночи, дойдем вдвоем до Сычково, отец даст машину, и мы на ней вернемся и заберем детей». Идея мне показалась осуществимой, тем более, что дети оставались не в поле, а на станции, еда у них была, и недалеко жили люди. Детям я сказал, что мы идем за машиной, и пусть они спокойно сидят и ждут.

День только начался. Было солнечно и тепло. Много лет прошло с тех пор, вся жизнь. И всю жизнь Телуша не только не забывается, но с годами все более щемит сердце, когда я думаю об этом.

Бобруйск в первые дни войны
Бобруйск, 1941 год. Аэросъемка центра города. Из фотоальбома унтер-офицера люфтваффе.

Война рядом

Мои знания окрестностей Бобруйска, почерпнутые из дачной жизни, а особенно из лагерных военных игр лета сорокового года, очень мне пригодились. Я вполне представлял, в какую сторону нам двигаться. Нам предстояло от Жлобинского шоссе, в направлении на север пересечь Рогачевское шоссе и выйти на Могилевское, все время двигаясь на север, и далее, по шоссе до Сычково.

Мы шли проселочной дорогой вдоль полей, на которых уже колосились высокие хлеба, по перелескам, по опушке соснового леса, где стволы деревьев высоко заросли светло-зеленым, почти белым мхом. Вдоль дороги на невысоких косогорах белели пески, пахло буяками (голубицей), ветерок приносил этот запах с высоких кустов, зеленеющих на болотных кочках. Кругом была прекрасная природа Белоруссии, отличавшаяся от среднерусской более мягким, и в то же время несколько диким очарованием, если можно так сказать.

Солнце светило немного сзади, и ничего нам не мешало видеть синее, почти безоблачное небо. Иногда слева, со стороны Бобруйска, слышались отдаленные залпы артиллерии, иногда гул летящих, но не видимых из-за леса самолётов. Через некоторое время деревья расступились, и мы увидели в небе наши тяжелые самолёты-бомбовозы, как их тогда называли.

Четырехмоторные «ТБ-3» звеньями по три самолёта, медленно шли с северо-востока в сторону Бобруйска. Вдруг откуда-то сверху появился маленький очень быстрый самолётик с явно незнакомым подвывающим звуком. За ним ещё один. Они, как камни, падали сверху на медленно летящие бомбовозы. Послышался резкий стук пулеметных очередей. Я никогда не видел эти самолеты, не слышал, как они гудят, но почему-то сомнений у меня не было – это «мессершмитты». Самолётики вновь взмыли вверх, а один из бомбовозов быстро пошёл к земле, оставляя за собой черный шлейф дыма. Он скрылся за лесом, и через мгновение мы увидели в той стороне взметнувшийся вверх столб огня и услышали взрыв. А в небе продолжалась охота за следующим. Но, то ли патроны кончились у мессеров, то ли ещё по какой причине они ушли на запад.

Это был первый воздушный бой, который мы наблюдали в этот бесконечно длинный, летний день. Я не помню, сколько их было в небе над нами. Мы видели знаменитое «чертово колесо», когда «мессершмитты» и тупорылые наши «ишаки» (И-16 или И-15) крутились в небе, стремясь, зайти друг другу в хвост.

Резкими очередями стучали пулемёты, какой-нибудь самолёт устремлялся к земле, оставляя в небе за собой черную полосу дыма, а затем огненное облако взрыва над кромкой леса. Впереди, слева и сзади нас, еще долго над горизонтом стояли столбы дыма над догорающими самолётами. Несколько позже мы видели, как «мессершмитты» догоняли и сбивали наши, уже поодиночке возвращавшиеся после бомбёжек «ТБ-3». А когда от падающего самолёта отделялись черные точки вываливающихся людей и над ними раскрывались купола парашютов, «мессеры» кружились вокруг них, расстреливая спускающихся летчиков. Останавливаясь, задирая головы в небо, мы шли на север, в сторону Сычково, а слева от нас была война.

Потом, много лет спустя, читая у Симонова в «Живых и мертвых», как Сенцов наблюдал эти бои над Могилевским шоссе невдалеке от Бобруйска, меня не покидало чувство, что мы видели одно и то же. День 30 июня, как писал Симонов, может быть, был самым трагическим в боевых действиях Красной Армии на Западном фронте.

Долгое эхо войны

Во второй половине дня мы вышли на Рогачевское шоссе. Оно тоже было пустынно. Мы пересекли его, и пошли дальше, повернув по первой же дороге на север. По всей вероятности, мы не смогли в тот же день, каким бы длинным он ни был, выйти на Могилевское шоссе. К заходу солнца дорога привела нас в деревню. Я помню большие сени в крестьянской избе. Запах сена и ещё чего-то деревенского. Это был первый дом, куда мы вошли. Пожилая женщина в накинутом на голову платке, отрезала от огромного каравая и дала нам по ломтю хлеба и поставила на стол крынку молока. Я запомнил вкус и запах этого хлеба, его тугую корочку, которую хочется жевать и жевать, и необычную мякоть, заполняющую весь рот. Очевидно, мы были очень голодны. Я не помню мужчин в деревне. С нами разговаривали только женщины. Наверное, в сенях мы и ночевали. Рано утром мы пошли дальше. Нам объяснили, как короче выйти на шоссе. Было уже недалеко.
И опять мы шли по пронизанным солнцем перелескам, по кочкам, заросшим темно-зеленым мхом и высокими кустами голубицы, и всю дорогу в воздухе стоял её одурманивающий запах.

Ещё в первой половине дня мы вышли к посёлку на Могилевском шоссе. Как ни странно в поселке работала столовая. Когда мы туда вошли, нам дали по тарелке очень густого, хорошо пахнущего макаронного супа. О деньгах никто не вспоминал. Людей было немного, но не пустынно, как на Рогачевском шоссе. В сторону Могилева шли небольшими группами или по одному солдаты, точнее красноармейцы. Около столовой мы поговорили с некоторыми из них. Нам сказали, что немцы переправились на другой берег Березины, и в любой момент могут появиться на шоссе, и ещё посоветовали идти по обочинам. Было тихо, ни канонады, ни гула самолётов, только шум изредка проезжающих по шоссе машин. Мы шли по левой стороне, не высовываясь. К поселку мы подошли, когда солнце ещё не зашло. От шоссе в поселок вела хорошо наезженная дорога, вдоль которой стояли постройки леспромхоза, лежали штабеля леса. Мальчишка побежал к дому, а мы с Фельдманом (вдруг вспомнил фамилию), который так и не остался в Телуше, неспеша пошли за ним. Нас встретили хорошо. Пришел отец мальчика. Я ему рассказал о детях, оставленных в Телуше, просил послать машину и забрать их. В ответ он подробно объяснял мне, что по проселкам, которыми шли мы, туда не проехать, а по шоссе нужно вернуться чуть ли не до Бобруйска, чтобы выехать на Жлобинское шоссе, но там уже немцы. Забрать детей оказалось невозможно.

Я помню, как мы мылись горячей водой, может быть, в бане. Нас накормили и уложили спать. Мальчика отвели в другое место. Я его больше не видел. Было ещё темно, когда нас разбудил отец мальчика. Он велел нам быстро одеться и сказал, что надо уходить. Мол, по шоссе уже двигаются немцы. В любое время они могут заехать и в Сычково, а нам нужно пробираться к Могилеву. Он тоже уходит. Коммунисты уходят в лес. Он так и сказал «коммунисты». Дал нам еды с собой, предупредил, чтобы шли по обочинам и не выходили на шоссе. Вывел нас на дорогу, и ушел.

Было раннее утро 2 июля. Солнце еще не взошло. В лесу было сыро и холодно. Ночью, очевидно, прошел дождь или выпала обильная роса. Мы шли довольно быстро. Ощущения страха я не помню.

Вдруг в лесу, недалеко от шоссе, мы заметили небольшой танк, как тогда говорили «танкетка». Убедившись, что никого поблизости нет, мы подошли к ней. Люк сверху был открыт, из башни торчал ствол пулемета. Ни о каких минах мы тогда понятия не имели. Естественно, мы залезли внутрь. Было очень тесно. Я понял, что затвор и прицел пулемёта были сняты, но на стойке в коробках лежали патроны. Ничего другого, на наш взгляд, интересного там не было. Как я потом понял, танкетка была брошена потому, что кончилось горючее. Мы взяли по десятку, а может быть более, патронов и пошли дальше. Это было, по нашим понятиям, вполне естественно – иметь на войне патроны.

Иногда мы выходили на шоссе. Небольшое движение там всё же было. Несколько раз мы видели красноармейцев, шедших в сторону Могилева небольшими группами. Я не помню, было ли при них оружие, но вид их был непривычный: расстегнутые, в распахнутых, без ремней шинелях, пилотки нахлобучены на головы до ушей, и почему-то, как мне показалось, старые, наверное, уже по несколько дней не бритые. С некоторыми мы шли какое-то время вместе, разговаривали. Я показал патроны, но особого интереса они у них не вызвали. Один из них нам объяснил, что патроны с красной головкой — это зажигательные, а с черной – бронебойные. В середине дня, выйдя на шоссе, мы издали увидели приближающуюся машину – полуторку, которая шла в сторону Могилева. Появилось ещё несколько красноармейцев. Все замахали руками. Машина остановилась, в кузове уже сидело несколько человек. Мы залезли туда же, и машина пошла дальше. Не представляю, сколько мы проехали, но думаю, что не более 10-15 километров, как услышали приближающийся со стороны Бобруйска гул самолета. Шоссе шло лесом, и небо можно было видеть только впереди или сзади дороги.

Самолёты появились внезапно один за другим и довольно низко. Можно было разглядеть головы летчиков в шлемофонах с очками. Тут же раздался громкий стук пулеметов. Очевидно, они поздно заметили машину, и пули пролетели далеко впереди нас. Машина остановилась. Кто-то крикнул: «Разбегайтесь, они ещё вернутся».

Мы выскочили из машины по разные стороны от шоссе. Я только успел забежать в лес, как снова послышался нарастающий рёв низко летящего самолета и треск пулемётных очередей. Я упал под сосну, прижался к её корням. Может быть, я не сразу закрыл глаза, но уже лежа, я увидел, как из земли параллельно шоссе, буквально в 5 – 10 метрах от меня вскакивают в такт пулеметной очереди столбики пыли. Я не сразу сообразил, что так в землю входили пули. Я даже слышал их свист, видел эти столбики и понимал, что стреляют в меня. Это было незнакомое ощущение, хотелось сильнее прижаться к земле, зарыться в неё. Через несколько секунд всё стихло. Самолеты ушли, и мы стали подниматься.
Я не помню, но кажется, никого эти пули не задели. Грузовик был цел, возможно, там были пробоины от пуль, но он завелся. Мы забрались в него и поехали дальше. Но проехали мы недалеко. Впереди был взорван мост через речку Друть. Речка неширокая, но течет по дну оврага, по сторонам лес и съезда для переправы не было. Там уже стояло несколько машин, а люди прыгали через речку по каким-то бревнам. Мы с Фельдманом не стали задерживаться, и также по бревнам через некоторое время были уже на другом берегу. Спешили, наверное, не только мы. Скорее мы подчинялись общему настроению людей рядом с нами.

Как оказалось, о чем я прочел впоследствии в дневниках Симонова, немцы не сразу пошли по Могилевскому шоссе, их передовые части, форсировав Березину, двинулись на Рогачов, сходу заняли его, стремясь обойти Могилев с юга. Но тогда никто об этом не знал. До Могилева оставалось километров 20 – 25, а может быть и меньше. Без особых приключений к ночи 2-го июля мы подходили к городу. Нам стали встречаться военные, нормально одетые, с оружием и противогазами через плечо. Они шагали, как правило, строем, с командирами впереди или сбоку.

На подходе к городу нас остановили откуда-то взявшиеся люди в милицейской форме. Очевидно, это была застава или патруль. Потребовали предъявить документы. Я стал им рассказывать, кто мы, откуда и что документов у нас нет. Какие могут быть документы в пионерском лагере, тем более, что мы оттуда не просто уехали, а убегали. Узнав, что мы 26-го уехали из-под Минска, они не поверили. Они были уверены, что 27-го немцы были уже в Бобруйске. Я объяснил им, что 27-го мы были в Щедрине, рассказал, как нас там бросили.

Они как будто начали нам верить. Потом они заинтересовались содержимым наших вещей и обнаружили там патроны. Посыпались вопросы: Зачем нам патроны? Откуда они? Я рассказал о брошенной танкетке. Сказал, что патроны взяли на всякий случай, вдруг понадобятся нашим бойцам. Ведь все же война. Нас так и не отпустили и в сопровождении милиционера отправили в отделение милиции. Было уже поздно, когда мы туда пришли. Там нас снова стали допрашивать, кто мы, как добрались до поста, на котором нас задержали. Оказывается, на нашем пути их уже было несколько, но мы ничего не заметили или нас не заметили. Бдительным оказался последний пост.

Бобруйск в первые дни войны

Аэросъемка Бобруйска в 1941 году

Как я понял из их разговоров, ожидался немецкий десант, и они готовились его встретить, а встретили нас. Среди этих разговоров один из милиционеров попросил меня ещё раз назвать мою фамилию. Я назвал. Он спросил, где работает мой отец, и как его зовут. Я назвал имя папы и сказал, что он работает в Банке на Советской улице. Оказалось, что он знал папу и даже вспомнил меня. Он служил в охране банка. Там на входе всегда стоял милиционер, а я иногда заходил к папе на работу. Этот милиционер подтвердил перед кем-то мою, так сказать, личность, и нас отпустили, посоветовав идти на вокзал и искать какой-нибудь поезд на восток.

На вокзале было довольно много людей. Мест, где бы можно было присесть, не было. И мы устроились на скамейке в привокзальном скверике ждать утра и поезда на восток. Ночью у меня возникла мысль не просто уехать на восток, а двинуться в Оршу к тете, у которой можно будет остановиться. Да и ехать до Орши недалеко. С этим я и уснул на скамейке. Проснулся от холода. Поднятый воротник моей курточки грел мало. Было уже светло. Из привокзального репродуктора довольно громко слышался знакомый с кавказским акцентом голос Сталина.

Люди уже привыкли, что этим голосом с ними говорила судьба. Это было знаменитое «Обращение к советскому народу» от 3-го июля, где он объявил, что война ещё только начинается. Я разбудил моего подопечного мальчика, а может быть, он и не спал, и сказал ему, что мы поедем в Оршу к моей тете. И мы отправились искать на станционных путях транспортное средство до Орши.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Абрам Крацер. Прощание с Бобруйском

История еврейской девочки, которая в 1941 году вместе с мамой оказалась в оккупированном Бобруйске