СВОБОДА СЛОВА

Форумы “Наш Бобруйск” _ Времена и нравы _ СВОБОДА СЛОВА
Автор: ter nemo Feb 9 2007, 21:53

Тема переносится из:
БЕЛЫЕ ВОРОНЫ
http://www.bobruisk.ru/forums/index.php?showtopic=302&st=75

И так продолжаем процесс “спасения”! Сегодня нашым объектом будут журналисты
Стремлением журналиста AlesKrasavin! является “дать правильную, верную информацию”. Похвально, это нормальное стремление журналиста при диктатуре. При демократии журналист, просто расказывает, то что видел и слышал. Так как знает, что гражданин покупает газету, что бы почитать, что произошло и сделать собственные выводы. Именно поэтому в солидных западных газетах важнейшее событие расписывается достаточно скурпулёзно и даются различные точки зрения, разное видение события (проблемы). В наших газетах как правило правильная и верная информация. Вот и имеем на выходе обывателя (в самом худшем смысле этого слова) которому интересны: “тарелочка с борщиком, мамина пенсия, дочкины бесплатные обеды в школе… ” И большой болт на то, что в стране исчезают политики, убивают журналистов, за бесценок распродаётся городское имущество, “крышуются” спиртовые точки и.т.д. Его приучили, что газета – истина в последней инстанции, там правильная и верная информация. Зачем напрягаться думать анализировать, сопоставлять информацию
Вот мы имеем проблему: умишко перестало работать. Как этому индивиду до всего дойти своим умом? он бы и рад но не может! Только умишко. что – то шевелиться начинает. а тут родные СМИ, арт подготову правильной, верной информацией с утра до вечера. И идёт наш борщеед на избирательный участок и бормочет себе под нос сокральную фразу: “а кто кроме его”.

Автор: AlesKrasavin Feb 10 2007, 03:24
Первым желанием было удалить бред ter nemo, дабы спасти автора от позора.
Однако поразмыслив, пришел к выводу, что он излагает довольно популярный в среде “здоровой оппозиции”, к которой себя причисляет, набор клише.
Видимо, человек соскучился по “демократии”, когда “журналист, просто расказывает, то что видел и слышал”. В понимании ter nemo свобода – это возможность читать белорусский аналог “Мегаполис-экспесс”, где до 90 процентов информации – ложь. Журналисты там пишут именно то, что “сами видели и слышали”! Не подкопаешься, потому и существуют во всем мире желтые газеты, их невозможно закрыть, так как с точки зрения гарантий свободы слова люди имеют право говорить о том что видели и слышали! И “разные взгляды на одно и то же событие” в желтой прессе еще как присутствуют!
А между тем истина всегда одна. Существует одна верная точка зрения, излагающая точно, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО было. А вот наличие множества точек зрений – это просто версии, и чаще всего (повторюсь) ни одна из таких версий не является верной.

Автор: ter nemo Feb 10 2007, 13:20
AlesKrasavin, такое ощущение, что ты живёш где-то в начале 90-х годов, на свежих руинах СССР. Твоя жизнь остановилась.
Есле для тебя свобода – это возможность читать белорусский аналог “Мегаполис-экспесс” (Это первое, что в твоей головке всплыло при слове свобода). То это только подчёркивает, твою ограниченность и зашоренность и как результат, странички Золушки “Для всех, кто молод и влюблен” Для меня свобода слова – это читать беларуские аналоги LA STAMPA, THE WALL STREET JOURNAL, THE ECONOMIST, LA REPUBBLIKA, THE GUARDIAN……

Автор: AlesKrasavin Feb 10 2007, 19:54
Дай мне пример БОБРУЙСКОГО ЖУРНАЛИСТА, у которого мне стоило бы ПОУЧИТЬСЯ, плиз.

AlesKrasavin! Так и подмывает написать, что в данный период времени нет бобруйских журналистов, а есть бобруйские писаки!

Он был известен как «красный» мэр

30 октября на 58-м году жизни не стало Владимира Романовского, бывшего бобруйского мэра. Оп руководил городом с 1994-го по 2000-й. Вместе с ним Бобруйск вошел в новый век.
Читать далее «Он был известен как «красный» мэр»

Мать Лидия

Последние лет десять она «заведует» православным киоском на аллее позади храма. Когда еще и храма официально не было, и в бассейне купались спортсмены, она торговала иконками и книжками. Помню, я купил там одну книгу, по моему Феофана Затворника, а еще через пару лет, когда я, проходя мимо, задержался у киоска, она мне настоятельно рекомендовала приобрести какую-то брошюру, но я отказался. Сегодня надобность в киоске Лидии отпала — в самом храме девушка по имени Оля стоит за прилавком с иконками, свечками, книгами. Но киоск продолжает работать. Время от времени. Утром Лидия «открывает» его и вечером «закрывает». Правда в течение дня он работает от силы час-два. Слишком много других дел у Лидии.

Еще в августе, когда я только пришел справиться о возможности работать мне на строительстве, она угостила меня яблоками.

Я сидел с Александром-Ортодоксом (его ник в инете), а Лидия присела рядом, но не слушать наш разговор дабы, а смотреть на прохожим и предлагать им купить православную бобруйскую газету под названием «Верую». Я ел яблоки. Потом она ушла и через пять минут пришла и принесла булочку. «Вот возьми покушай, а то ты больно худой, сил не будет работать». Я засмеялся, но булочку взял. Сказал, что работать приду через неделю и за это время поправлюсь.

Статья Дмитрия Растаева

(теперь я знаю, что это за чувство такое, когда вечером тебе звонит твоя родная тётя Валя и с причитаниями рассказывает, как «мы все ПРО ТЕБЯ ЧИТАЛИ!!!»)))

«Работы на реконструкции храма ведутся круглосуточно, в три смены. Всего в них задействованы около 60 человек. Причем работников строительных организаций здесь не более десятка. Остальные пришли сюда своим ходом. В основном это молодые люди, лет тридцати. Половина из них работает по договору, половина явилась по зову сердца. Это прихожане, дети прихожан, сочувствующие, в общем, все, кому небезразлична судьба храма. 

Бобруйский журналист Алесь Красавин год назад отошел от газетной суеты и теперь глотает кирпичную пыль вместе с другими волонтерами.
— Здесь я, по крайней мере, уверен, что труд мой нужен людям, — улыбается он, смахивая пот рукавом мастерки. — Да и душа не растрачивается по пустякам.
Правила у батюшки строгие, но справедливые. Требует от рабочих немало, но и зарплату выдают хорошую, всегда в срок. Если человек придет выпивший, его отстранят от работы — но только на день. А потом посмотрят, как человек будет вести себя дальше…»
«Коммерческий курьер», 13 сентября 2006 г., №37(1388), статья “Через тернии к Храму”

Да, на самом деле… Спасибо, Дмитрий. Хотя, лично я, вообще-то, вообще не пью!!!

С мамонтом по Социалке

Бобруйск, 2006 год.

— …Мы любим то, чего нам не хватает, — задумчиво произнес Федор Константинович Золотарев. В его студии «Дека», больше известной в народе как «Звукозапись», что на улице Социалистической, беседа наша была о временах, когда жизнь текла размеренно и спокойно.

В пресловутые «годы застоя», точнее — в 1978 году здесь, на Социалке, 79 была открыта студия звукозаписи, которой он заведует вот уже почти три десятка лет — это маленькая капля в истории, но мало осталось на Бобруйске таких старожилов. Читать далее «С мамонтом по Социалке»

Абрам Крацер. Прощание с Бобруйском

В конце лета 2000 года я, может быть, в последний раз, приехал в Бобруйск – в город, где я родился. Мне хотелось увидеть могилу родителей, привести ее по возможности в порядок, наконец, вымести из ограды сухие листья, траву и прочий накопившийся мусор. Кладбище — единственное, что сегодня меня связывает с этим городом.

Для меня в Бобруйске уже никого и ничего нет. После войны в я приезжал туда погостить, отдохнуть, купаться в Березине, побродить по окрестностям, подышать неповторимым воздухом детства, а главное, пока были живы родители, как я это теперь понимаю, почувствовать их любовь и заботу, заменить которую уже ничего не сможет. Город давно другой, но в памяти остался тот прежний, о котором с годами вспоминаешь все чаще, и от этих дум на душе становится теплее.

Хорошо написал о довоенном Бобруйске и его жителях Эфраим Севела в “Легендах Инвалидной улицы”. Мы с Эфраимом родом из одного детства.

Я там пробыл три дня… К этому времени в Бобруйск приехала моя сестра с мужем. Они уже давно живут в Израиле. По их просьбе я привез видеокамеру, им хотелось снять памятные для них места города и увезти в Израиль.

Бобруйск, улица Энгельса. Фото Алеся Красавина.

На вокзале меня встретил Исаак (муж моей сестры), и мы отправились на кладбище. Он уже договорился с рабочими, подремонтировать надгробия, подкрасить ограды и сделать другие необходимые работы. Убрав мусор с могилы родителей, осмотрев захоронения других родственников – всего восемь в шести оградах, мы еще долго бродили по кладбищу, навещая немногих друзей и знакомых.

Я думал о том, какой короткий век у этого кладбища. Оно возникло перед войной, там похоронили мою бабушку. После войны мы с папой все пытались найти ее могилу, но безуспешно, все заросло, если не заросло, то разрушено временем и вандалами.

Мой дед и другая бабушка, наверное, и прадеды, похоронены на старом еврейском кладбище, которое закрыли еще до войны. В то время более половины жителей города были евреи. После войны, на его месте, убрав могильные камни, соорудили сквер, построили кинотеатр “Мир”, и забыли о старом кладбище. А теперь в Бобруйске жителей раза в три больше, чем было до войны, но евреев среди них не более полутора процентов. Кто не переселился на кладбище, давно разъехались по всему свету.

Был теплый солнечный день. Я снимал видеокамерой слегка качающиеся и шумящие под легким ветерком высокие сосны и березы. Под ними уже вырос густой подлесок, прикрыв ограды и памятники, придавая всему кладбищу некоторую, уютную запущенность. Но это достаточно большое кладбище не выглядит заброшенным. Могилы в большинстве своем ухожены, главные аллеи расчищены, правда, в глубину, пройти трудно, мешают заросли молодых березок, кленов, рябин, и уж очень близко друг к другу оказались старые ограды. Могилу нашей тети мы так и не нашли.

Почему-то подумал о “Кладбище в Скулянах” Катаева, где были похоронены предки автора, и пусть он не нашел плиту над могилой своего прадеда, он знал, что она здесь. Изъеденная временем, заросшая мхом и кустарником, плита ушла под землю. Там, на кладбище, он чувствовал, как его прошедшая жизнь окрашивалась новым пониманием, и его судьба как-то связана с этим местом. Нечто похожее чувствовал и я.

Философскому настроению, которое естественно возникает в таких местах, мешал лишь вид отдельных, весьма помпезных памятников. Как будто осиротевшие родственники стремились увековечить память об ушедших и выразить свое огромное горе по поводу постигшей их утраты, соответствующими габаритами черного гранита и белого мрамора. Рядом с простыми надгробиями из мраморной крошки, эти саркофаги и стелы, с лицами мертвых на отполированной поверхности, смотрелись вызывающе, напоминая о недостатках характера, присущим некоторым евреям.

Официально это кладбище закрыто. Оно с годами оказалось не на окраине, а весьма близко от нового центра.

Уже на выходе(он же вход), где возвышаются над белорусскими песчаниками, обнаженными дождями, несколько обелисков – памятников евреям, замученным и расстрелянным фашистами в селах и местечках под Бобруйском, я вспомнил об известной скульптурной композиции Родена “Граждане города Кале”. Мне подумалось, что это кладбище должно сохраниться. Остаться как общий памятник евреям – бывшим гражданам города Бобруйска,(не знаю, правда, как долго еще будут терпеть нынешние граждане этого города).

Бобруйск, улица Энгельса. Фото Алеся Красавина.

Вечером, на заходе солнца, мне захотелось снять на видео еще сохранившиеся улицы и дома Бобруйска моего детства, так сказать, уходящую натуру. Уже мало осталось деревянных домов, садов за глухими заборами, над которыми видны лишь высокие старые груши и верхушки яблонь. Я снимал то, что осталось от Инвалидной улицы(ныне это все еще улица Энгельса), Шоссейную улицу и на ней двухэтажное полуразвалившееся здание без окон, в котором когда-то помещалось кино “Пролетарий”, где я смотрел, затаив дыхание, приключения “Красных дьяволят”. Надо сказать, грустное зрелище. Был и я на Советской, 20, вошел даже во двор дома, где прошло мое детство. Мало что изменилось за последние полвека, на тех же грядках, заросших укропом, краснели помидоры, выглядывали из под широких листьев желто-оранжевые тыквы, и еще чего-то. Вот только не осталось ни одной яблони и груши.

Весь следующий день шел дождь, но я все же снимал новый, сегодняшний, застроенный многоэтажными стандартными домами Бобруйск, по улицам которого ходят троллейбусы, и вряд ли в уличной толпе услышишь идиш. На одной из улиц, как памятник прошлому, выделялось чудом сохранившееся деревянное двухэтажное здание, окрашенное в голубовато-зеленый цвет, с эркерами и фигурными башенками на оцинкованной крыше. “В незабываемые дни революции здесь заседал ревком”, — так написано на памятной доске. Я снимал обмелевшую Березину, строящийся за чертой города новый мост, и еще многое, что попадало в объектив камеры. Меня не покидало чувство прощания со всем, что я там видел.

Многое изменилось в облике города. Но, как и в старину, скорые поезда останавливаются только на станции “Березина”. Не изменилось, внутри и снаружи, одноэтажное, из красного кирпича здание вокзала. Оно и до войны уже успело простоять лет пятьдесят или сорок, и с годами только покрывается благородной паутиной времени. Я влезал в вагон с того же, по-прежнему очень неудобного перрона, заканчивающегося за много метров до конца состава. Может быть, покрытие перрона другое, но в таких же выбоинах, как и в то утро первого дня войны. Странно, неужели за все это время некому было подумать о том, что за последние сто лет пассажирские поезда все же изменились, по крайней мере, стали длиннее. В этом есть какой-то милый провинциальный идиотизм. Вот люди: пассажиры, встречающие, и провожающие — уже совсем другие…

С того ясного, солнечного первого дня войны, когда мой поезд отошел от ст. Березина, прошло более шестидесяти лет. По радио поет молодой Бернес: “В далекий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят…”. Эта довоенная, немного грустная песенка была все же полна надежды: любимый город может спать спокойно, товарищ скоро вернется, его встретит знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд. Возможно, так бы все и случилось… Но не судьба… Навсегда уснул мой любимый город, не вернется товарищ с птичками на голубых петлицах, и давно погас нежный взгляд. Комок в горле от этой песни.

Москва, февраль 2005 года.

Феномен Льва

Лев Гунин, 1977

На Восьмое марта получила открытку от подруги. К ней был приаттачен весьма искусный стишок. Взлянула мельком на фамилию автора. Нет, подумала, мне она ни о чем не говорит. А вот приклеилась к языку, как банный лист к… Не давало покоя ощущение, что имя автора я где-то уже видела. В памяти вертелись ассоциативные цепочки, как цепочки рибонуклеиновой кислоты.

Что ж, Маринка, сказала я себе. Зайдем в Сеть. И зашла. И о… остолбенела. Заграничный Гуглик выплюнул столько электронной макулатуры, будто вся информация на свете была только о Гунине. Наш Рамблер постарался переплюнуть английскую поисковую машинку. И – надо сказать – постарался на славу. Самые популярные имена, от Павлика Морозова до этой дрючки-сердючки, чья дача затмила пугачевскую, позавидовали бы рейтингу Гунина. Просто лопнули бы от злости. Его имя повсюду торчало из Сети, как селедка из кармана выпивохи. Его подавали на завтрак, ужин и обед, на праздники, дни рождения и свадьбы под разным соусом, но больше ругали. Оно и понятно: чем больше ругают, тем шире известность.

Одно я никак в толк взять не могла: кто такой этот Гунин. Что он такое? Очередная виртуальная личность, ловко сработанная московскими шутниками? Псевдоним известного лица, задумавшего грандиозную и веселую профанацию? Признаться, я была разочарована, когда узнала, что он реальный тип, да к тому же немолодой. Читать далее «Феномен Льва»