Светлая память. Леонид Коваль

Светлая память. Леонид Коваль18 апреля 2012 года, после внезапной тяжелой болезни, в Юрмале (Латвия) скончался Леонид Коваль — прозаик, поэт, драматург, общественный деятель, президент Международного общества истории гетто и геноцида евреев.

Сухие строки биографии: родился в Бобруйске 5 февраля 1926 года… В 1944 году добровольцем ушел на фронт… Награжден медалью «За победу над фашистской Германией» и другими воинскими знаками отличия… В 1952 году окончил филологический факультет Белорусского государственного университета…

Увы, даты о многом рассказать не могут. Что чувствует подросток, узнав, что нацисты уничтожили большинство его родственников, друзей, одноклассников? Семье Леонида Коваля (Ковалерчика) удалось бежать из города в первые дни войны. Но позже — всю оставшуюся жизнь он посвятит иследованию Холокоста.

Его «бобруйские рассказы» были первыми, пробившими стену молчания.

С 1959 года писатель проживал в Юрмале. Именно здесь он стал собирать материалы по Катастрофе европейского еврейства. Главной работой его жизни стала «Книга спасения». Она, как и написанная позже «Книга спасителей» представляют собой уникальное глубокое философское исследование и трагическое свидетельство событий Холокоста.

На наш сайт bobruisk.ru только что пришел отклик.

Лена Кустанович пишет:

“Ушёл из жизни ещё один наш замечательный земляк, посвятивший свою жизнь великому делу увековечения Памяти жертв Холокоста, настоящий Гражданин, с честью выполнивший свой Долг и своё Предназначание… Он сделал всё для создания тех Часов Любви, о которых так мечтал, он был достойнейшим Человеком нашего Времени! Светлая Память о Леониде Ковале навсегда сохранится в наших сердцах. Давайте ещё раз перечитаем его стихи, повести и рассказы, его книги, и прочувствуем боль великой утраты…”

Светлая память. Леонид Коваль

Время истинное… Памяти писателя Леонида Коваля

Время истинное... Памяти писателя Леонида Коваля

18 апреля 2012 года, после внезапной тяжелой болезни, в Юрмале (Латвия) скончался Леонид Коваль — прозаик, поэт, драматург, общественный деятель, президент Международного общества истории гетто и геноцида евреев.

Сухие строки биографии: родился в Бобруйске 5 февраля 1926 года… В 1944 году добровольцем ушел на фронт… Награжден медалью «За победу над фашистской Германией» и другими воинскими знаками отличия… В 1952 году окончил филологический факультет Белорусского государственного университета…

Увы, даты о многом рассказать не могут. Что чувствует подросток, узнав, что нацисты уничтожили большинство его родственников, друзей, одноклассников? Семье Леонида Коваля (Ковалерчика) удалось бежать из города. Но позже — всю оставшуюся жизнь он посвятит иследованию Холокоста.

Родному Бобруйску посвящены эти строки:

Время истинное... Памяти писателя Леонида Коваля

Родиться в Бобруйске

За четыре с половиной года, с тех пор как рав Борух с семьей приехал в Бобруйск, сделать удалось немало. Идет реконструкция синагоги, собирается миньян, члены общины получают кошерное питание.

Раввин Ламдан отлично осознает, что город, где ему выпало быть посланником Любавичского Ребе, – непростой, с глубокой еврейской историей и богатыми традициями. И даже река Березина, на берегу которой стоит Бобруйск, берет начало не где-нибудь, а в Любавичах. Значит, в эти воды когда-то окунались любавичские цадики…”. Об этом фундаментальная статья Ильи Карпенко о еврейском Бобруйске:

Бобруйский раввин Борух Ламдан с сыном на руках. Фото Натальи Мякиной.
Бобруйский раввин Борух Ламдан с сыном на руках. Фото Натальи Мякиной.

Если бы вы имели счастье родиться в Бобруйске, вы бы поняли, что такое Театр. А что такое Театр? Это все, как в Жизни, только чуть-чуть красивее…
Бобруйск жить не мог без ярких, многоцветных декораций. Бобруйск любил красить небо в цвет Мечты, траву – в цвет Любви, а дома – в цвет Надежды. Население города составляла
неповторимая театральная труппа –балаголы и сапожники, портные и медики, столяры и парикмахеры, извозчикии портные, ассенизаторы и сумасшедшие…
(Леонид Коваль «Стон»).

Этот город выделяется даже среди белорусских городов и местечек, всегда отличавшихся большим еврейским «контингентом». Судите сами, например, в 1932 году из 62 тысяч жителей города 40 тысяч приходилось на еврейское население. И тенденция сохранялась всегда: в разное время евреи составляли значительную – до 70 % и более – часть бобруйских жителей. Сегодня их здесь много меньше, чем когда-то. Но они есть! И еврейская жизнь в славном городе Бобруйске, к счастью, не замерла.

Бобруйск, Бобровск, Бобруевск, Бобрусек. Город прозвали так, ибо водились в изобилии в реке Березина бобры. Первые упоминания о нем как о волостном центре в составе Великого княжества Литовского относятся к середине XIV столетия. С 1569 года Бобруйск – в Речицком повете Минского воеводства Речи Посполитой. В те времена на берегу Березины был построен замок, сгоревший в 1649-м. В 1792 году Бобруйск был присоединен к России и через три года стал уездным городом Минской губернии.

Город был окружен лесами. Стволы здешних деревьев издавна считались лучшим материалом для корабельных мачт. Именно эти мачты запечатлены в гербе Бобруйска. В заготовке и продаже леса в южные области России участвовали и проживавшие здесь евреи. Они арендовали «мыты» (таможни) и откупы – исключительное право на сбор каких-либо налогов. Кроме того, шили одежду и головные уборы, торговали пушниной, сельскохозяйственной продукцией и иными товарами – в общем, «крутились».

Первое упоминание о евреях этого небольшого в ту пору местечка относится к 1583 году. Оно содержится в сообщениях Элияу Липшица, купца из Бреста. А в 1702 году, свидетельствуют документы, Главный литовский трибунал своим декретом приговорил местных евреев к «инфамии» (потере гражданской чести) и штрафу (40 злотых) за неуплату почтовых взносов в течение двух лет… Видно, небогато жила в те времена еврейская община Бобруйска!

Местоположение города всегда привлекало внимание предприимчивых людей. В свое время это место приметила и Екатерина II, однако судьба распорядилась так, что Бобруйскую крепость возводила не она, а ее внук – император Александр I.

Подрядчики-евреи приняли активное участие в сооружении военных укреплений: нанимали рабочих, поставляли строительные материалы, провиант. Многие сколотили на этом деле состояния. Строительство крепости продолжалось не один десяток лет, и евреи Бобруйска на многие годы были обеспечены заработком. Наиболее дальновидные построили здесь кирпичные заводы, и знаменитый «николаевский» красный кирпич, из которого строились крепость и город, принес немалый доход владельцам заводов – Розенбергу, братьям Пружининым, Лозинским…

Воздух Бобруйска – особенный. Это воздух настоящего еврейского местечка, со временем превратившегося в город – также по преимуществу еврейский. Наверное поэтому здесь рождались и жили замечательные люди. Начиная с выдающихся балагул с Инвалидной улицы (если верить Эфраиму Севеле) и заканчивая приличными писателями (например, Эфраимом Севелой).


Читайте также:

БОБРУЙСК

Вообще же Бобруйск, как и Одесса, – город легендарный. Легенды Одессы создавались Бабелем, а легенды Бобруйска – Севелой. Бобруйск у Севелы, как и Одесса у Бабеля, предстает неким мифическим пространством, населенным удивительными персонажами. Герои Инвалидной улицы, как и герои бабелевской Молдаванки, живут в своем фантастическом мире, по своим карнавальным законам, и приобретают невиданные, гиперболизированные черты. Рыцарь Инвалидной улицы – Берл Арбитайло, который был «как куб <…> но куб этот состоял из костей и мяса, и мясо было твердое, как железо», не слишком отличается от Менделя Крика, который «завтракал жменей маслин и бутылкой водки».

Наверное, разница между двумя этими мифологизированными местами еврейского обитания состояла лишь в том, что в Бобруйске говорили «балагола», а в Одессе – «балагула». Или же вообще предпочитали употреблять слово «биндюжник»…

Справедливости ради надо признать, что первыми начали «мифологизировать» Бобруйск именно одесситы. Помните, в «Золотом теленке» Ильфа и Петрова: “При слове «Бобруйск» собрание болезненно застонало. Все соглашались ехать в Бобруйск хоть сейчас. Бобруйск считался прекрасным, высококультурным местом…”

Действительно, еще в ХIХ столетии Бобруйск считался центром культурной и политической жизни белорусского еврейства. А воздух здесь был и вправду особенный, иначе как объяснить большое количество бобруйских гаонов?

Здесь родилась знаменитая «бабушка» Паулина Венгерова, родом из Бобруйска писатели Иосиф Тункель и Леонид Коваль. Щедр этот город и на художников, – он является родиной Абрама Рабкина, Исаака Давидовича, Моисея Ашкенази, и на артистов – здесь «распевался» Исидор Болотин (Израиль Болотный), «настраивали» свои скрипки Самуил Основич и Лев Горелик.

Воздух Бобруйска, несомненно, героический и питает смелых – именно здесь родился Герой Советского Союза Борис Ковзан, единственный в мире летчик, совершивший четыре воздушных тарана. Герой Советского Союза Соломон Горелик – тоже отсюда.

Родом из Бобруйска поэт Давид Шимонович, генетик Израиль Агол, историк Самуил Лозинский, экономист Абрам Лурье, философы Семен Вольфсон, Бернард Быховский.

Бобруйск дал миру и многих политических деятелей, причем как местного масштаба (Нисон Кацнельсон, Фишл Каменский, Шепшл Ходош), так и заслуженно прославившихся в Эрец Исроэл, – это Берл Кацнельсон, Кадиш Луз (Лозинский), Абба Ахимеир.

В городе располагались многочисленные ешивы и трудились выдающиеся раввины: Гилел из Парича, Шмарьяу-Ноах Шнеерсон (внук Цемаха-Цедека), Шломо Зевин, Яаков-Довид Веселовский (Ридбаз), Рафаэл Шапиро и другие. Одним из первых раввинов Бобруйска был Борух-Мордехай Эттингер – ученик рабби Шнеура-Залмана из Ляд, выдающийся знаток Торы и еврейской мудрости.

Да, Бобруйск место во многом уникальное. Ну скажите, где еще, в каком городе неевреи говорили на идише? А в Бобруйске говорили! Ведь все хотят быть понятыми… Конечно, времена теперь не те. И на идише здесь мало кто говорит. Но что бы ни делали с этим городом, евреи в Бобруйске остались. Б-г даст, не покинут его и впредь.

Бобруйск во время войны пострадал, но, в отличие от Минска и Могилева, не столь значительно. Конечно, многочисленных когда-то деревянных домов почти не осталось. Но в целом центр Бобруйска сохранил свой исторический облик, а улицы – Муравьевская, Казначейская, Николаевская, Ольховская, Инвалидная, – хоть и утратили старые названия, не потеряли главного: своего особого бобруйского обаяния.

Перед нами знаменитая Инвалидная, «где, если верить моей маме, все не так, как у людей» (Э. Севела). Конечно, это уже не та Инвалидная улица, что помнит доктора Беленького и легендарных бобруйских балагул. По прихоти большевиков теперь она носит имя Фридриха Энгельса.

Эта улица, воспетая в прозе Эфраимом Севелой, а на холсте – Абрамом Рабкиным, в свое время была названа в честь ветеранов войны 1812 года. Ведь слово «инвалид» в переводе с французского звучит гордо – «ветеран, заслуженный человек».

Каждая улица имеет начало и конец. Инвалидная тоже. Но если другие улицы начинаются где-нибудь, скажем, в поле, и кончаются где-нибудь, скажем, возле леса, то наша – извините! – ничего похожего. Наша брала свое начало от большого старинного городского парка, именуемого «Сад кустарей».
(Э. Севела, «Легенды Инвалидной улицы»).

А вот еще одна улица, ныне также «клейменая» революционным именем Карла – но не Маркса, а Либкнехта. Она тоже начиналась когда-то от «Сада кустарей». Ранее эта улица называлась «Столыпинской», еще раньше – «Полицейской», еще ее называли «Кладбищенской», ибо тянулась она вдоль старого еврейского кладбища. И по сей день сохранилось еврейское здание на углу Столыпинской и Муравьевской – бывшее ремесленное и ссудно-сберегательное товарищество, эдакая «касса взаимопомощи» дореволюционных евреев Бобруйска.

«Бобруйское Ремесленное и мелкоторговое ссудно-сберегательное товарищество» <…> имеет целью доставление своим членам возможности: а) получить на необременительных условиях ссуды для удовлетворения хозяйственных потребностей; б) помещать сбережения для приращения из процентов и в) пользоваться посредничеством товарищества при покупке необходимых для хозяйственных надобностей членов предметов и продаже произведений их труда. <…> Наиболее состоятельные местные купцы (братья Эстрины и П. Кацнельсон) внесли для усиления оборотных средств товарищества около 2000 рублей <…>
(Бараш И. Будущность. 1901, № 3).

Улица Столыпинская-Либкнехта также знаменита тем, что на ней находится здание бывшей синагоги, воссозданной (уникальный случай!) при Советах, после войны, весной 1946 года. Синагога эта была фактически построена заново на месте другой, сгоревшей в войну. Местные власти уступили напору бобруйчан, вернувшихся в город после 1944-го, и разрешили строительство. И евреи за один месяц (!) на собственные средства (100 000 рублей) отстроили новую синагогу. Впрочем, советская власть быстренько спохватилась. В ноябре 1948 года синагога была опечатана, а 9 октября 1949-го – закрыта. По личному распоряжению Сталина… Помещение передали Государственному архиву Бобруйской области, не вернув еврейской общине ни копейки…

Улица Скобелевская – ныне улица (угадайте?) Карла Маркса. Здесь располагалась известная не только в Бобруйске типография Якова Гинзбурга, до конца 1920-х годов издававшего молитвенники и другие книги на еврейских языках. Вышло у Гинзбурга и последнее в СССР произведение еврейской религиозной литературы – «Ягдил Тора». На этой же улице находилась частная женская четырехклассная еврейская прогимназия Лазаревой.

Кстати, большевистские перемены в названиях жители Бобруйска восприняли со свойственным им юмором. Скобелевскую улицу, переименованную в Карла Маркса, стали называть «Хаим-Штрассе». А завод имени Ленина – «имени Левина».

«Здесь работали одни евреи, производили насосы. Здесь и сейчас заказы обалденные, – рассказывает нам почти шолом-алейхемовский бобруйчанин, встреченный нами неподалеку от рынка. – А вот таксопарк. Сюда русскому человеку устроиться вообще было невозможно. Директор таксопарка был еврей. Дискриминация? Нет, ну что вы! Просто так было принято. Все злачные места принадлежали евреям…»

Есть в Бобруйске и улица с неизменным именем – раньше называлась «Пушкинская», теперь – «Пушкина». Именно на ней жил доктор Фейертаг – известный врач, который лечил бедняков бесплатно (квартал, в котором он жил, назывался «фейертаговским»), и другие уважаемые люди города – семья Лозинских, владелец кирпичного завода Розенберг, хозяин цирка Фридлянд.

Вот солидный двухэтажный дом под номером 130, где до Октябрьской революции проходили собрания сионистов. Здесь же бобруйские промышленники, купцы, домовладельцы семьями отмечали еврейские праздники. На первом этаже этого дома размещалась благотворительная столовая для бедных евреев. Говорят, кормили здесь бесплатно и в любое время суток.

Евреи того времени имели свои большие радости, много удовольствия, покоя и приволья в пределах своей семьи… Народ еврейский жил тогда словно на острове, отделенный от остального мира, но не как дикарь.
(Паулина Венгерова, «Воспоминания бабушки»).

Синагога, возвращенная бобруйской общине местной властью, стоит на улице Социалистической, некогда Муравьевской. Это название было дано ей в честь графа Муравьева-«вешателя» – губернатора, усмирившего польское восстание 1863 года. Называлась она и улицей Керенского, и Центральной, и Победы (неофициально, но торжественно именовали ее «бобруйским Невским проспектом»), однако так и осталась Социалистической. Бобруйчане, ласково называющие эту улицу «Социалкой», очень любят ее. Наверное за то, что она была первой мощеной улицей города и потому первой избавилась от легендарной непролазной грязи Бобруйска. А может потому, что на ней находится центральный рынок? Или же оттого, что несколько лет назад она стала пешеходной, превратившись из «Невского» в «Арбат»?

«Здесь жили самые богатые люди города, – поясняет бобруйчанин. – На этой улице можно было встретить всех! Люди шли на рынок, потом – с рынка, встречали кого-то, разговаривали. Собирались “в кучки”. А после обеда вываливала молодежь. Если кто-то уезжал, а потом возвращался и хотел всех увидеть, то приходил именно сюда».

Наш «экскурсовод»-бобруйчанин продолжает: «…Это такая бобруйская специфика. Евреи здесь всегда занимали денежные должности, а уже вокруг них – славянское общество. Славяне во время войны евреев прятали и укрывали. Потом, когда приходили посылки из Израиля, евреи с ними делились. Белорусы в дубленках ходили, когда денег совсем не было. Ведь Израиль, Канада и Америка – это все наш Бобруйск…»

В центре города – Аллея Праведников народов мира, открытая в июле 2005 года. На средства еврейских организаций Бобруйска, благодаря помощи различных фондов и просто личным пожертвованиям здесь установлен прекрасный памятник и лежат камни с именами пятнадцати Праведников, с риском для собственной жизни спасавших евреев Бобруйска и окрестных селений в годы войны. Пятнадцать человек, воплотивших в себе то лучшее, что есть в человеке. Ибо воистину: «Спасший одну душу спасает целый мир»…

Бобруйскую крепость в 1810 году по плану графа Остермана начал строить Теодор Нарбут – военный инженер, известный историк и публицист. Возвели ее на возвышенном месте, при впадении речки Бобруйки в Березину, в одной версте от города. Строителями в основном были крепостные крестьяне Минской, Могилевской и Черниговской губерний. А подрядчиками – евреи из Бобруйска.

К началу войны 1812 года Бобруйская крепость над Березиной была почти построена. «Ни одна крепость России не являлась столь полезною, как Бобруйская, в 1812 году», – считал летописец той войны, генерал и историк Александр Михайловский-Данилевский. Эта цитадель во время вторжения Наполеона не сдалась врагу, четыре месяца сдерживая осаду и оттягивая значительные силы французов, обложивших русский бастион.

Осенью 1823 года, после завершения работ по строительству Бобруйской крепости, сюда приезжал сам император Александр I с братом Николаем. Именно здесь, в крепости, будущие декабристы Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол и другие планировали реализовать «бобруйский план»: во время смотра арестовать императора и великого князя. Однако замысел их не удался…

Гримаса истории состояла в том, что заговорщики впоследствии оказались в заточении в месте своего первого заговора. После подавления декабрьского восстания на Сенатской площади – в 1825 году – для некоторых его участников Бобруйская крепость станет тюрьмой… В одном из своих писем Александр Герцен негодовал по этому поводу: «Пусть Сибирь, пусть что угодно, но только не эта страшная тюрьма на реке Березине».

Таким образом, крепость Бобруйска оказалась участницей многих исторических событий – вплоть до Великой Отечественной войны. С самых первых дней оккупации нацисты устроили в крепости лагерь для военнопленных; в основном, как свидетельствовали документы и показания свидетелей, командиров Красной Армии. 7 ноября 1941 года (параллельно с массовым уничтожением евреев бобруйского гетто) фашисты решили организовать «праздник Октября» для узников крепости – сжечь их в бараках живьем. Тех же, кто пытался вырваться из огня, расстреливали из пулеметов…

Фашистские войска захватили Бобруйск 28 июня 1941 года. Лишь небольшое число евреев успело эвакуироваться. Оккупировав город, нацисты создали в нем два гетто, узниками которых стали более 20 тысяч человек (по некоторым данным, более 25 тысяч). Известно, что в бобруйском гетто действовали подпольные антифашистские группы. В сентябре 1941-го нескольких евреев-подпольщиков оккупанты расстреляли.

На территории Бобруйска фашисты устроили четыре концентрационных лагеря с восемью филиалами и отделениями. В 1943 году в районе Бобруйска функционировал транзитный лагерь для евреев Польши. Группа «Поиск», разыскивающая останки солдат Великой Отечественной, наткнулась на свидетельство того, что здесь был концлагерь, в котором проводились медицинские опыты над людьми.

В ноябре-декабре 1941 года происходило массовое уничтожение евреев гетто. А в деревне Каменка «репетицию» массового расстрела гитлеровское зверье провело сразу после начала оккупации – в июле 1941 года, расстреляв 250 человек. В той же Каменке 6–7 ноября были уничтожены 10 тысяч бобруйских евреев.

Раввин Бобруйска Борух Ламдан рассказывает: «Это было в ноябре, в хешване. Это очень трагический день для города Бобруйск. В тот день, в 1941 году, была уничтожена вся община во главе с раввином Шмуэлом Беспаловым. Они были убиты в яме, в деревне Каменка, что под Бобруйском».

В девяти километрах от Бобруйска в период оккупации уничтожено до 10 000 человек советских граждан, в том числе и детского возраста. Уничтожение проводилось путем расстрела и закапывания живьем. Как правило, перед каждым расстрелом жандармерия и полиция снимали одежду и обувь с обреченных и тут же делили между собой. Все это делалось на глазах у обреченных и населения деревни…

Деревня Каменка в районе Бобруйска – не единственное место массового уничтожения евреев и военнопленных. Те же изуверства проводили германские нацисты и в урочище «Лысая Гора» близ деревни Еловики, и на бобруйском еврейском кладбище…


Читайте также:

Холокост в Бобруйске

Недавно в Бобруйске прошло торжественное и скорбное мероприятие. Вернее, не в самом Бобруйске, а в деревне Каменка, расположенной в нескольких километрах от Бобруйска, по правой стороне Варшавского шоссе. 65 лет назад фашисты уничтожили здесь узников бобруйского гетто.

На месте страшных событий тех лет в Каменке установлен мемориальный комплекс. К скорбному 65-летнему юбилею усилиями членов бобруйской общины и при поддержке спонсоров он был реконструирован. На месте расстрела людей – у двух рвов – установлено по две звезды: желтый шестиконечный могендовид и красная пятиконечная звезда. Между рвами выложена цифра погибших – «10 000». На холме – камень с памятной табличкой, а рядом – урны с пеплом сожженных людей, который, смешавшись с мазутом, приобрел вид каменного угля.

На траурное мероприятие приехали первый секретарь посольства Израиля в Белоруссии Игаль Койфман, представители местных властей, члены еврейской общины, школьники из еврейской гимназии и других учебных заведений Бобруйска. Раввин Борух Ламдан читал поминальную молитву, свидетель ужасных событий Евгений Календа рассказывал об увиденном, отрывок из своей поэмы декламировал председатель объединенной городской еврейской общины Бобруйска Леонид Рубинштейн. «Школьники уже знакомы с темой Холокоста, – пояснила ребецн Хая Ламдан, – но все равно многие из них плакали, когда слушали рассказ о гибели людей». Учащиеся еврейской гимназии подготовили литературную композицию на тему Холокоста. Дети прочитали молитву и положили на могилу камешки…

Раввин Ламдан рассказывает: «Хабадские раввины в Бобруйске сопровождали общину в течение 140 лет. Последний раввин – рав Шмуэл Беспалов. До 2002 года, когда приехали мы, здесь не было раввина. А ведь когда-то здесь было 40 синагог! Горисполком нам передал здание под синагогу. Согласно старым записям, в нем находилась хасидская ешива. Рядом – другое здание, там раньше располагалась синагога. Но во время войны все сгорело, сейчас в нем находится кабинет детского физвоспитания – “физкаб”».

За четыре с половиной года, с тех пор как рав Борух с семьей приехал в Бобруйск, сделать удалось немало. Главное, идет реконструкция синагоги, делают ремонт. Собирается миньян, члены общины получают кошерное питание. «Приехав в Бобруйск, я сразу же организовал для пожилых людей бесплатные кошерные обеды после утренней молитвы», – рассказывает раввин Ламдан. К сожалению, в синагоге столовой пока нет, поэтому пищу готовят в гимназии «Би-М» и привозят в синагогу. Ежедневно кошерное питание получают 30–35 человек.

На Рош-ходеш под руководством ребецн Хаи Ламдан собирается Женский клуб. Заседания проходят в школе – самом теплом (и в прямом, и в переносном смысле) еврейском доме Бобруйска. Мужчины собираются на заседания своего клуба раз в две недели – изучают иудаику, иврит, организуют соревнования. Кроме того, здесь есть воскресная школа, летний лагерь «Ган Исроэл» (организуемый совместно с другими общинами Белоруссии). И конечно же, предметом особой заботы и главной гордостью раввина Ламдана и председателя иудейской религиозной общины Бобруйска Игоря Чернина является гимназия «Би-М» и детский сад «Цемах».

Впрочем, в планах рава Боруха, сделать предстоит еще больше. Планов у бобруйского раввина – «громадье»! Нужно, считает он, реконструировать школу и детский сад, создать интернат для еврейских детей из региона, наладить выпуск в Бобруйске кошерных продуктов. А главное, – восстановить синагогу и переоборудовать это историческое здание под общинный центр, создать полноценный еврейский дом со всеми «атрибутами»: молельным залом, помещением для торжественных мероприятий, столовой, миквой, офисами, классами.

Возвращенная иудейской общине синагога на «Социалке» стоит уже больше 200 лет! Синагогу отдали в год приезда в город раввина, в 2002-м. На чердаке здания, показывает рав Борух, стоят «родные» окна, возраст которых тоже более двух столетий. Когда в 1937 году большевики отобрали здание, они сделали тут военный склад. Позже – ателье «Ромашка» по пошиву одежды.

Конечно, здорово, что евреям Бобруйска вернули именно это историческое здание. Но все это сопряжено с большими трудностями, – раввин Ламдан с ними напрямую столкнулся. Когда пять лет назад общине отдали здание, «Ромашка» вывезла всё, сняли даже обои и батареи отопления! «Разгром был полный. Они все вынесли, сломали, даже гвозди из стен выдрали! Только долги нам оставили», – говорит рав Борух.

Раввин Ламдан отлично осознает, что город, где ему выпало быть посланником Любавичского Ребе, – непростой, с глубокой еврейской историей и богатыми традициями. И даже река Березина, на берегу которой стоит Бобруйск, берет начало не где-нибудь, а в Любавичах. Значит, в эти воды когда-то окунались любавичские цадики…

Кстати, Борух Ламдан – земляк седьмого Любавичского Ребе. Как и Менахем-Мендл Шнеерсон, он родился в Николаеве. Правда, семья его была нерелигиозной. «Самая обычная николаевская семья. Мама – врач-невропатолог, папа – моряк, старший помощник капитана, – вспоминает рав Борух. – С еврейством связывало только то, что многие в семье говорили на идише. От бабушки и мамы я знал, что есть Пейсах и маца. Еще я знал, что если есть вопросы, идут к раввину. Наконец, что бабушка, когда была маленькой, ходила к шойхету. И всё».

Окончил школу, поступил в техникум. Учился на мастера по наладке станков с ЧПУ: «Я должен был ходить в белом халате, с ручечкой, и нажимать на кнопки», – смеется раввин. Но в Николаеве начала возрождаться еврейская жизнь, и его «засосало»: «У нас были лекции, уроки иврита. Случайно в 1991 году попал в Марьину рощу на слет ешив. Так потихоньку оказался в Москве…» Сначала – ешива в Марьиной роще, в 1994 году уехал в Эрец Исроэл, до 1999 года учился в Иерусалиме в ешиве «Мерказ Гутник». А потом – в Кфар-Хабаде, где получил смиху (диплом раввина). В 2000 году рав Ламдан женился, свадьба была в Иерусалиме…

Ребецн Хая родилась в Киеве. А ее мама – из еврейской белорусской семьи, из Витебска. Так что и у жены бобруйского раввина – белорусские корни…

Раввин Ламдан в Бобруйске стал вполне своим, даже непонятно, как бобруйчане раньше без него жили? С ним вежливо здороваются на улицах, приходят советоваться по разным вопросам – относятся с искренним уважением. Внушительных размеров фигура рава Боруха вполне «вписалась» в бобруйский «ландшафт». И, похоже, раввина здесь не только уважают, но и любят! Когда к семье Ламдан приехали многочисленные гости из Израиля, России и других городов Белоруссии (помнится, у одного из сыновей Боруха и Хаи был опшерниш – обряд первой стрижки), в том числе несколько раввинов, прихожанка синагоги, внимательно их «изучив», сообщила: «А наш-то – самый красивый!» Наверняка это и есть всееврейская бобруйская любовь…

Бобруйск всегда был пионером в деле еврейского образования. Именно здесь впервые в Белоруссии появились «улучшенные» хедеры, причем даже в Минске их было меньше, чем в Бобруйске. Правда, поначалу хасиды были против новаций и напрочь отказывались свои старые, традиционные хедеры превращать в «улучшенные», или хедеры-метукан. «Хедер-метукан» они в шутку называли «хедер-месукан». «Метукан» значит «улучшенный», а «месукан» – «опасный»…

В бобруйской гимназии «Бейс Менахем» имени Ребе Менахема-Мендла Шнеерсона (коротко, по-домашнему – «Би-М») развиваются лучшие традиции еврейского образования, заложенные еще в прошлые века. Гимназия и детский сад были открыты в 2003 году, вскоре после приезда раввина Боруха Ламдана и ребецн Хаи. Трудности при создании учебного комплекса пришлось пережить немалые. Сначала – проблемы со зданием, потом – лицензирование, кляузы, проверки, юридический вакуум…

Директор гимназии «Би-М» Галина Дубасова рассказывает, что открывались они на свой страх и риск. В сентябре 2003 года начали работать, а в конце октября приехала делегация гимназию… закрывать. Галина Николаевна сказала, что детей не отдаст: «Ведь мы открывали частную школу, да еще еврейскую. Первую в Бобруйске! Можно себе представить, – кому нужна эта головная боль? Нигде в Белоруссии не прописаны отношения между государством и частной школой. Законодательная “дыра”. Конечно, чиновники растерялись: как себя вести?»

Рассказ о перипетиях открытия бобруйской гимназии продолжает рав Борух:

«Помог нам в создании школы мэр Михаил Григорьевич Бондаренко. Приезжали нас закрывать из Могилева. Нам вообще говорили, что нас посадят. Но когда эта делегация приехала, они сами не знали своих законов. А я знал назубок! И вот Бондаренко нас вызвал. Проблема обсуждалась такая: какое мы имели право без лицензии начинать деятельность? При этом они не знали, что именно на тот период лицензирование приостановлено! И получилось так, что не они мэра приехали “казнить”, а он – их. Он говорит: “Ребята, как же так? Вот сидит человек из Израиля, который даже не белорус, и обучает вас и ваших юристов здешним законам?” И пошло-поехало… Потом говорили, что меня “выкинули через дверь, а я вполз в окно”. Но мы все же пробили эту стену! И, слава Б-гу, работаем…»

В здании, где теперь находятся еврейская школа и детсад, когда-то, во времена «доперестроечные», был детский сад, затем склад. В течение шести лет помещение пустовало. «А потом его решили нам продать, – вспоминает рав Борух. – Единственное здание, которое власти нам дали – вот это, пережившее войну. Здесь 40 лет не было капремонта. Когда мы просили подобрать здание, нам сначала вообще предлагали казарму 1812 года… Не без сложностей, но мы его купили. Конечно, дом старый, но здесь тепло».

В планах раввина Ламдана – полная перестройка этого здания: «В проекте – достроить корпус со стороны двора, потому что у нас очень тесно. Дети сами уже говорят, что здание “резиновое”. К примеру, зал физкультуры совмещает в себе и зал для молитвы, и актовый зал; там проходят занятия музыкой, хореографического кружка, репетиции хора…» Рав Борух показывает готовый проект и поясняет: «Здесь 40 соток. Территория сдается нам в аренду на 100 лет. Это быстрый проект, – поставили фундамент, быстро склепали… А потом уже внутренняя отделка. Быстро, но надежно, и не очень дорого, – мы ценим каждую копейку».

Впрочем, это всё разговоры о том, что касается стен. А что же происходит за ними, внутри учебного комплекса?

Под руководством Галины Дубасовой здесь реализуется оригинальная методика – свой подход, учитывающий возраст, психологию, личные качества учеников, их творческие наклонности. «У нас обязательны музыка, пение, хореография, – объясняет она. – Пока они маленькие, в начальной школе – сказки. Затем – языки, литература. А когда более взрослые, – серьезные литературные произведения, представления, спектакли. Вот, к примеру, тот же Пуримшпиль. У нас был мюзикл на основе современных и советских песен прошлых лет. Потом сделали балет. После Хануки нас вообще спросили: “Вы гастролируете?” Говорят, что мы выступаем, как профессионалы. Причем и дети наши выступают, и весь школьный персонал. Спектакль назывался “Ханука в местечке”, на идише. В том году больше иврит использовали, а в этом – идиш».

«У нас не просто школа, а гимназия, – подчеркивает Галина Дубасова. – Дополнительные часы, углубленное изучение английского языка, индивидуальное обучение. Детям, конечно, тяжело сначала. Но потом они поднимаются на другой, более высокий уровень. Если в классе 10–15 человек, учитель все равно опросит всех. А на уроке иврита и английского мы их еще и на группы делим. Есть дети, которые четвертый год учат иврит, а есть такие, которые только-только пришли и алфавита не знают. Поэтому существуют начальные группы, в которых за полгода мы их “подтягиваем”, а потом они вливаются в основные группы. То же самое с английским. У нас глубокое изучение английского языка с первого класса – пять часов в неделю. Но приходят дети, которые только с пятого класса учат язык. Приходится переучивать. Это тоже отдельная группа…»

Местные методисты являются сторонниками синтеза искусств – изобразительного, музыки, пения. В школе реализуется оригинальная методика, – иностранные языки (иврит, английский) изучаются в процессе постановки спектаклей, представлений.

«Обучение на уроках иврита у нас театрализованное, – объясняет Елена Геллер-Золотухина. – А вообще обучение языку идет и на утренниках, и на музыкальных занятиях. Они изучают песни на иврите, там же им раскрывается лексическое значение слов. Второй момент – музыкальные занятия. И третий – уроки еврейской традиции и культуры. Это синтез. На уроке иврита, например, закрепляется тот материал, который был использован в спектакле».

Дети сами пишут сценарии, сочиняют стихи, частушки, песни, оформляют спектакли, делают костюмы.

По воскресеньям в школе действует программа «Родительские университеты». Приходят мамы и папы, изучают иврит, Тору. Школьники соревнуются с родителями в совместных играх – «Поле чудес», КВН.

В том же здании уютно расположился и детский сад «Цемах» («Росток»). А «ростки» он пустил славные: в этом воспитательном учреждении под заботливым оком воспитателей учатся, отдыхают, развлекаются и приобщаются к еврейской жизни около 40 бобруйских детишек.

Здесь две группы: младшая группа – «Дружная семейка», старшая – «Морячки». («…Это потому, что они собираются отправиться в плавание, в новый путь – в школу», – объясняет Галина Николаевна.) В каждой группе две или три подгруппы. В младшей начинают изучать традиции, а в старшей с пяти лет – иврит и английский.

Галина Николаевна рассказывает: «Для маленьких у нас – “пальчиковый театр”. Дети легко раскрепощаются, потому что говорят они – и как бы не совсем они… Рефлексия: за них говорят герои. Благодаря этому можно почувствовать, что у них внутри, какое настроение. Мы доверяем воспитателям, и дети их воспринимают, как мам. Иногда даже идти домой не хотят».

Педагоги здесь замечательные. С первых дней в «Цемахе» – методист Марина Элькинд, несколько лет работает воспитателем Ирина Чернина, иврит и традиции преподает выпускница «Бет Ханы» Татьяна Цимбал.

Здесь используются самые современные методики, но все – «на еврейский лад». Рассказывает Марина Борисовна: «Мы стараемся во всех предметах учитывать традиции. Например, в синтезе искусств – художественного слова, музыки и “изо” – музыку взяли народную и Мендельсона. Изобразительное искусство – Марк Шагал. А слово – это стихи или проза на тему занятия».

В садике тоже есть разнообразные уголки – «творческие зоны», посвященные разным темам: семье, Торе, играм, «изо». Многое делается своими руками. Например, «Уголок сказок», игры, коврики и подушки для развития мелкой моторики изготовили сами воспитатели. Бобруйское ноу-хау – «дорожка здоровья». «Воплотили ее в жизнь своими руками. Перед тем как ложатся спать – по ней проходят, встают – тоже по ней. Это и массаж, и коррекция походки, и закаливание, – они босичком по ней ходят…»

Для выпускников детского сада ежегодно организуют праздничный бал. На нем ребятишки демонстрируют свои знания и таланты. А потом просто веселятся и объедаются кошерными сладостями!

В садике «Цемах» есть много неожиданного. Например, свои сказочки: «Жили-были три гномика – Изя, Мойша и Соломон…», или нетрадиционные финалы известных сказок: «Я Волк, я тебя съем!» – «Как же ты меня съешь? Мы ведь в ЕВРЕЙСКОМ детском садике…»

Галина Дубасова говорит: «Знаете, какой полет фантазии! Когда видишь светящиеся детские глаза, – хочется творить!.. Иногда в ясельки приходит ребенок, и говорить-то не может еще. А в “биркас а-мозон” говорит последнее слово! Он его не понимает, но говорит».

Покидая Бобруйск, мы поняли, что лишь прикоснулись к богатой истории еврейской жизни этого города, – так много осталось не увиденного, не исследованного, не запечатленного.

«Приезжайте к нам на “Дожинки!”» – приглашали гостеприимные бобруйчане при расставании. Хотелось спросить: «До чьей жинки?» Но мы сдержались… Оказалось, что «Дожинки» – это всебелорусский праздник, который недавно прошел именно в Бобруйске, причем в юбилейный, десятый раз. Особенность его такова, что проходит он осенью, после жатвы (отсюда название – от глагола «дожинать»).

Для экономики белорусских регионов он имеет приблизительно то же значение, что и Олимпийские игры в мировом масштабе. А по внешнему виду напоминает Выставку достижений народного (в данном случае белорусского) хозяйства.

Увы, мы не попали на бобруйские «Дожинки». Но уверены, что славный город этот стал еще краше. А благополучие людей, живущих в нем, слегка возросло. Ей-Б-гу, они этого достойны!

ЛЕХАИМ ФЕВРАЛЬ 2007 ШВАТ 5767 – 2 (178)

Родиться в Бобруйске

Леонид Коваль. Автограф. Часть 3

Читайте начало и вторую часть…

Леонид Коваль. Автограф. Часть 3
Леонид Коваль.

Смерть

Мульке Лапяк, прощаясь с реб Ицхоком, крикнул ему:

– Ребе, вы большой ученый, но вы плохо знаете еврейскую историю. Мы потеряли много крови потому, что были наивны, как жеребенок, которого ведут кастрировать, а он подпрыгивает от радости. История – большая накрашенная шлюха, реб Ицхок, которую насилуют все, кому не лень, а чаще других – бандиты и хулиганы. Попомните слово простого еврея, ребе, – вы пожалеете, но уже будет поздно. Я умываю руки, ребе! Вы зря остаетесь, ребе!

Едва Мульке переехал мост через Березину и добрался до Титовки, как его остановил военный патруль, и худенький нервный лейтенант приказал немедленно освободить грузовик.

– Что значит – освободить, товарищ командир, если в кузове сидят еврейские женщины и дети, а немец наступает нам на пятки? – спросил Мульке.

– Ах, ты еще рассуждаешь, жидовская морда! – взвизгнул военный и схватился за пистолет. – Застрелю, мразь!

Если бы в это время между Мульке и нервным лейтенантом не встал генерал, наблюдавший за отступающим в беспорядке войском на перекрестке трех дорог, ведущих в Рогачев, Могилев и Бобруйск, пролилась бы кровь и, возможно, военному уже больше не пришлось бы воевать с немцами и выбрасывать из кузова женщин и детей. Красная голова Мульке загорелась синим пламенем.

– Лейтенант! – раздалась команда генерала. – Прекратить!

– Товарищ генерал, я…, – заикнулся было тот, но генерал перебил его.

– Молчать! Смирно! Расстреляю за мародерство! – и тут уже за револьвер схватился военный более высокого чина. Он посмотрел на зажегшегося Мульке и сказал, как мог спокойно:

– Поезжайте, и никто вас не тронет. Кстати, – вспомнил он о лейтенанте, – куда вам надо попасть?

– В Могилев, товарищ генерал!

– Захватите лейтенанта, товарищ, – попросил Мульке генерал.

Генералу Мульке отказать не смог, и в кузов грузовика, где кроме Ольги, их сыновей, жен и внуков, приютилось еще с десяток, если не больше женщин, детей и стариков, включая слепую пару нищих с Инвалидной – Фейгл и Ицика, вскочил лейтенант и еще трое вооруженных винтовками красноармейцев. Грузовик зарычал и помчался в сторону Могилева, до которого было больше ста километров, и дорога эта была завалена брошенной военной техникой, убитыми лошадьми, раскрытыми чемоданами и бесконечной колонной беженцев с одеялами и подушками за спиной.

– Смотри, лейтенант, – примирительно сказал Мульке, – советская власть сказала им: берите подушки и одеяла и идите ночевать через Березину на одну ночь. И они взяли и пошли и стали нищими. Если немец уже на пороге, почему бы не сказать людям правду, а? Чтобы человек мог взять с собой не только постель, а?

– Ты-то взял не только постель, – огрызнулся лейтенант, ища глазами поддержку у солдат. – Но танки у немца, они догонят…

Он не договорил, потому что, накрывая тенью дорогу, над ней пронесся немецкий истребитель и дал очередь из пулемета. Послышался приглушенный треск дерева и короткий человеческий стон, а когда самолет удалился, в кузове оказались три трупа – одного красноармейца и слепой пары. Фейгл обняла руками голову Ицика и не выпустила ее в тот момент, когда пули прошили их обоих.

Грузовик остановился, трупы выгрузили, и Мульке взялся рыть яму у обочины дороги. Ему на помощь пришел шофер и сыновья. Женщины и дети кузова не покинули. Лейтенант и два солдата остались стоять у кабины грузовика. Мульке работал, не поднимая головы, и не сразу заметил, как тронулась с места, набирая скорость, машина с пассажирами в кузове.

– Ольге! – этот крик вырвался у пораженного предательством лейтенанта Мульке, как гром среди ясного неба. – Оль-ге-ге!

Все стояли, как вкопанные, никто не знал, что предпринять, и только Мульке с криком, ревом бросился вслед грузовику. Шоссе было ровное, гладкое, солнце горело в небе, как сумасшедшее, самолеты убрались, и лейтенант легко выигрывал поединок с вооруженным погребальной лопатой Мульке. Мульке бы умер на бегу от досады, если бы не увидел, как вдали остановился грузовик и из его кузова стали быстро выбираться женщины и дети. Мульке остановился, упал на колени и стал биться головой об асфальт, рыча, как посаженный на цепь пес.

– Мульке! – услышал он вдруг знакомый мужской голос. – Мульке! Где Ольге, дети? Какая удача, что я тебя встретил! Ты – в Могилев? Идем вместе!

Абрам Гордович бросился к Лапяку, помог подняться, прижал к себе, и эта встреча спасла Мульке. Он обнял парикмахера, зарыдал на его плече, и по бороде Гордовича текли слезы, они падали на горячий асфальт и тут же испарялись, исчезая в знойном июньском воздухе.

Они пойдут дальше вместе – Мульке Лапяк со своей мишпохой и одинокий Абрам Гордович, и он поделится со спутниками своей болью, терзавшей его вот уже три дня…

Когда 26-го июня по радио сообщили, что на город идут шестьдесят немецких бомбардировщиков, и населению предлагалось переночевать предстоящую ночь за Березиной, парикмахер решил послушаться этого совета. Как пожарник-общественник, привыкший к строгой дисциплине, он захватил подушку и пошел в сторону моста через Березину.

И что – он пошел один, бросив на произвол судьбы сумасшедших? Не надо задавать таких железных вопросов – сердце парикмахера и так залито кровью и разрывается от боли и вины, хотя, в чем он виноват? Да, сумасшедшие не покидали его парикмахерскую с первого часа войны и, как люди с обостренным, нечеловеческим чутьем, первыми почувствовали надвигающуюся беду. Они жались друг к другу и, словно слепые котята, тыкались в материнскую грудь парикмахера, и так продолжалось целых четыре дня, пока весть о самолетах не доконала Гордовича.

– Ятн, – сказал он, – шесть десятков аэропланов могут наделать из нас котлет. Надо брать подушку и топать за мост.
Сумасшедшие переглянулись, вспугнули стаю черных ангелов, и они, взлетев, опустились в глаза тех, кто потревожил их. Гордович сразу заметил этих взбудораженных птиц и не стал спорить с пани Лившицем, когда тот ответил один за всех:

– Ты топай, реб Авром, и имей спокойной ночи, а мы, как сумасшедшие, будем играть и петь свою импровизацию, покуда ты будешь назад через ночь.

Гордович, стиснув зубы, посмотрел на сумасшедших и вдруг совершенно ясно, как будто все это происходило на белом полотне кинотеатра “Асвета”, увидел, что может сделаться с человеком, когда черный ангел поселяется в его глазах. Человек начинает понимать то, что никогда не понимал до этого, и становится в очередь за смертью. Абрам Гордович опустил железные жалюзи на окнах и дверях парикмахерской и навсегда покинул ее порог. А сумасшедшие – мало того, что они были евреями – оказались в немецкой клетке и, как это ни странно, сумели прожить в ней все лето, конечно, сам Гордович узнал об этом только через три года.

Днем сумасшедшие жили, как мыши в норе. Сидели, не шелохнувшись, прислушиваясь к замершей жизни улицы. Нора была уставлена зеркалами, и из нее еще не выветрился мирный запах тройного одеколона. Черный ремень для затачивания бритв висел на спинке кресла, словно высушенный змеиный панцирь. В развернутой пасти бритв змеиным жалом поблескивало лезвие.

Двошке сидела на полу, нечесаная, оглохшая от голода и ужаса, на ее коленях покоилась голова Янкеф-Зисла, она гладила его жесткие седые волосы и тихо шептала одни и те же слова одной и той же молитвы:

– Вьитоту харвотам льитим ваханитотэйг, эм льмазм, эйрот лойиса гойлгой хэрэв въло йилмьду од милхама (И перекуют мечи свои на мотыги и копья свои на серпы, не поднимет народ меча, и не будет учиться больше фойне – Исайя, гл.2, ст.4):

– О чем ты шепчешь, несчастная! – не вытерпел Моме. – Сумасшедшая! Какая мотыга! Какой серп! Меч! Меч! Меч! – он трижды выкрикнул это слово, нарушив тишину, и пани Лившиц вынужден был его успокоить.

– Зачем ты ругаешь ее, Моме? Не надо трогать человека, когда он говорит с Богом. Скоро глубокая ночь будет, и твоя очередь, Моме, идти на сметник за крошкой хлеба. Твоя и Довид-ды-бруе.

Довид-ды-бруе, пожалуй, больше других страдал от этой мышиной жизни. Голод терзал его иссушающим пламенем, горевшим внутри, и не было капли воды, чтобы плеснуть на него, вспугнуть хотя бы на мгновение. Он оброс, состарился, и его лицо сплющилось, как лист капусты. Жестами, молниями голодных глаз он умолял пани Лившица дать что-нибудь такое, что можно положить в рот.

– Подожди до ночи, – тихо сказал пани Лившиц.

Сколько раз черный саван ночи опускался на город, столько же раз сумасшедшие, сливаясь с теменью, по очереди выбирались из зеркальной норы и ползком, перебежками пробирались к мусорной яме, куда выбрасывались объедки из ресторана, здание которого чернело на главной улице города.

Сегодня очередь была за Моме и Довид-ды-бруе.

Но Довид вдруг заупрямился:

– Перережь мне глотку, – он бросил пани Лившицу бритву, – перережь мне сейчас, но я не пойду на сметник, – он метался по парикмахерской, ругался, кричал, грозился, вконец разъярившись, схватил и поднял над головой кресло, оно пошатнулось в его ослабевших руках, ударило по зеркалу, и длинный черный излом пробежал по его поверхности.

– Что ты наделал, Довид, – сказал пани Лившиц. – Из чего теперь будет брить реб Авром, когда вернется назад? Ай-ай-ай, что ты наделал!? Не кидайся креслом, а готовься идти на сметник.

-Когда твой реб Авром будет назад, мы все давно будем спать на старом еврейском кладбище, – крикнул Довид-ды-бруе.

-Успокойся, Довидке, успокойся и иди за крошкой хлеба, – тихо попросил пани Лившиц, – покуда мы еще не на кладбище. Лучше бы пани Лившиц не настаивал на своем, и он бы наверняка не сделал такой глупости, если бы знал, что сегодня ресторан работает позже обычного, потому что заместитель коменданта Бобруйского лагеря военнопленных № 131, чиновник гестапо Карл Макс Лангус дает ужин в честь своего друга майора Рейнгарда Георга Молла. Пани Лившиц никогда не видел в глаза ни того, ни другого и, естественно, не был приглашен на этот дружеский ужин. Вместо пани Лившица третьим за праздничным столом сидел Рольф Бурханд, зондерфюрер 274-й местной комендатуры. Рейнгард Молл нанес свой визит в Бобруйск по двум причинам: во-первых, ему исполнилось пятьдесят лет и, решив соригинальничать, он списался с Карлом Лангустом, который и пригласил его к себе; во-вторых, Рейнгарду Моллу в перспективе светило комендантство в этом захолустье, и он его вскоре получил, так что разумнее было бы вторую причину поставить вместо первой, ибо герр майор был далек от романтических заблуждений, обладал трезвым и холодным умом и предпочитал сначала увидеть и пощупать то, что ему могли вручить за глаза. И Молл, потягивая пльзенское пиво, расспрашивал Лангуса:

– Говорят, в вашем вонючем Бобруйске шагу не ступишь, чтобы не раздавить еврея. Тебе, как референту гестапо по еврейским делам, это должно импонировать, Карл.

– К твоему второму приезду давить будет уже некого. Я обещаю тебе, дорогой Рейнгард.

– Это поистине неистребимый народ, – заметил Бурханд – при случае, чтобы как-то скомпенсировать свою неудавшуюся военную карьеру, он любил блеснуть эрудицией – все-таки он закончил в Латвии университет и работал в Риге судьей. – Древний Рим, испанская инквизиция переплелись с историей евреев.

– Какая может быть история у народа, подлежащего волею фюрера полному уничтожению. Что вы мелете, Бурханд! – заносчиво произнес Молл.

– Нам выпала великая миссия закончить еврейскую историю! – поддакнул Моллу Лангус.

– Испанская цивилизация в средние века чуть не отняла у нас пальму первенства, – снисходительно сказал, не скрывая превосходства над своими необразованными собеседниками, Бурханд. – Правда, это была не цивилизация, а инквизиция. Евреев жгли на кострах, их изгнали из Испании. Они бежали в Португалию, Италию, даже в земли нашего Отечества. Их силой старались крестить, но это оказалось не так просто.

– Выход один – унич-то-же-ние! – резко произнес Молл.

Засиженная мухами лампочка у потолка освещала лицо майора мертвым светом. В такт его голосу позванивали пустые пивные бутылки, и по их стенкам стекала жидкая сизая пена.

– Во всяком деле важна идея. Уничтожить человека из ненависти – это убийство, уничтожить как идейного противника – заслуга перед отечеством. Я за идею, идея – алиби. Я бы сохранил часть евреев для развлечений. Вот средневековые герцоги, в частности, итальянские, любили устраивать веселые представления с участием евреев, – демонстрировал свою эрудицию Бурханд.

– Макаронников хлебом не корми, давай им зрелищ! – зло кинул Лангус, откупоривая новую бутылку. – Воевать бы учились, сволочи!

– Представления? – откликнулся Молл, не обращая внимания на слова Лангуса. – Какие представления, Бурханд?

– Это были веселые представления, герр майор, – отозвался Бурханд, – они заканчивались состязанием по бегу.

– По бегу? Что же тут веселого, зондерфюрер? – спросил Молл.

– В беге участвовали самые – самые толстые евреи и проститутки, отбывающие наказание. Их приводили прямо из тюрьмы, и, если они выигрывали бег, то получали свободу. Раздевали евреев догола и пускали по стадиону. И обязательно в присутствии жен и детей. Публика умирала со смеху, свистела, бросала в бегунов тухлые яйца, фрукты. Представляете, – Бурханд дробно засмеялся, – представляете, этакий боров пудов на восемь-десять несется голым по стадиону, а его обгоняет проститутка и щекочет его обрезки…

– У них все не так, как у людей, – улыбнулся Лангус. – Режут там, где надо добавлять, – и сам хрипло засмеялся своей шутке.

– Карл, ты шутишь, как ефрейтор, – сказал Молл, – ты не можешь проводить меня к писсуару?

– Писсуары, дорогой майор, остались в моем Штутгарте, а здесь, как в твоей деревне Алендорф, мочатся прямо на улице, – отомстил Моллу Лангус.

– За твое усердие, Карл, гестапо могло бы найти тебе что-нибудь получше, чем этот грязный городишко, в котором нет писсуаров, – взял реванш Молл и пошел к выходу в сопровождении Лангуса и Бурханда. Они оказались на улице как раз в тот момент, когда по ней, словно два упавших с неба облака, прошмыгнули Моме и Довид-ды-бруе.

– Хальт! – Бурханд рванул кобуру.

Два черных облака, подгоняемые зловещим окриком, помчались в сторону городского рынка, свернули за угол, задев плечом острый выступ поликлиники. Напрасно! Поздно! Через минуту Бурханд, запыхавшись от бега, уже настигал наших сумасшедших. До железных жалюзи парикмахерской оставался один шаг. Голые деревья у тротуара застыли, как памятники, и созревшие кустики чабреца, державшие на оголенных ветвях готовые орешки, напоминали увядшие цветы.

– Хальт! – Бурханд схватил беглецов за шиворот. – Майн готт! Юден! Герр майор, герр капитан, у меня сюрприз! Идите сюда! Юден! Юден!

Когда Молл и Лангус приблизились, с их рук, будто обезглавленные черные птицы, тяжело свисали пистолеты.
Моме и Довид-ды-бруе, вдавив головы в плечи, ждали выстрелов.

Но выстрела не последовало.

Ночь прорезал железный скрежет жалюзи, и из дверей парикмахерской вышли пани Лившиц, Двошке и Янкеф-Зисл.
Немцы схватились за оружие.

– Мы сумасшедшие, – сказал пани Лившиц, – и они сумасшедшие, – он кивнул на Моме и Довид-ды-бруе. – Ир фарштейн? – спросил он по-еврейски.

– Вы сумасшедшие? – Бурханд, хорошо знавший русский язык, оторопел. – Они не в своем уме, – перевел он по-немецки. – Психи, убогие, одним словом.

– А не выкручиваются, гады? – насторожился Лангус.

Наступила тишина. Только электрические провода звенели в морозном воздухе. Сумасшедшие слились в одну черную массу, и их глаза слились в один огромный глаз, в котором можно было прочесть всю историю еврейского народа. И герр майор вычитал из этой истории самые мрачные страницы.

– Бурханд, – враз повеселев, сказал Молл, – в этом мерзком городишке должно, конечно, быть еврейское кладбище?

– Даже два. Старое и новое, – ответил за Бурханда Лангус.

– Гоните их на старое! – приказал Молл. – И не спрашивайте больше ни о чем. Веселиться так веселиться.

– Юден, форвертс! – улица содрогнулась от голоса Лангуса. – Форвертс! – и сумасшедшие гуськом пошли по главной улице города, едва касаясь ее отполированных камней, и небо, уже выспавшееся, торопилось погасить звезды в немыслимо огромном глазу наших сумасшедших. Они миновали промтоварный магазин Столина, широкие окна “Пиво – воды”, где продавалась сладкая сельтерская вода, дубовые стены старинной аптеки, желтые кирпичные стены кабинета политпросвещения и, обойдя типографию, свернули на улицу Карла Либкнехта. Пани Лившиц с тоской оглянулся, услышав в воздухе запах типографской краски. Справа, словно разрушенные стены крепости, тяжело темнело здание городского театра, окруженное вековыми липами. Из театра доносился лошадиный храп – теперь здесь была конюшня.

Сумасшедшие шли посредине немощеной улицы, меся холодный белый песок, и утренний иней ломался, исчезая в следах их шагов. На углу Инвалидной они свернули направо, прошли мимо водонапорной колонки и, обогнув дом кузнеца Шаи Гутова, вышли напрямую к кладбищу. Они шли молча, как идут на эшафот. Первым шел пани Лившиц, высоко, как горнист, держа голову. За ним, словно ребенок, научившийся делать первые шаги, семенил Моме. Довид-ды-бруе шумно дышал, глотая соленые слезы. Двошке и Янкеф-Зисл как всегда держались за руки.

Старое еврейское кладбище встретило процессию вечным покоем. Голубая дымка рассвета ползла к древним памятникам, исчезая на их белых и черных камнях, проникая в затейливую вязь древнееврейских надписей, увенчанных шестиугольниками Давида. Кладбищу было много веков. Столько, сколько жили евреи на берегах седой Березины.

– Хальт! – тишина кладбища рванулась от земли к небу. – Всем раздеваться! Шнель! Шнель! – весело командовал Лангус.
Он уже знал все, что должно и неминуемо произойдет на кладбище, и искоса поглядывал на Молла, с трудом подавляя зависть и злобу. Солдафон солдафоном, а выдал такую блестящую идею, перехватил, можно сказать, из его, Лангуса, рук.
– Всем раздеться! Вы что, олухи, оглохли? – Лангус подбегал к каждому из сумасшедших и срывал с них одежду. Они не сопротивлялись. Они были уже не участниками, а свидетелями Истории. Такими же, как плиты на старых заброшенных могилах. Свет наступающего дня зажег верхушки кладбищенских сосен. Белый иней таял и стекал с могильных плит на мерзлую землю. Голые, исхудалые, изможденные тела сумасшедших, словно выросшие из земли, уже сливались с нею на пороге вечности. И только свет утра, голубой и яркий, все ниже спускаясь по колючим веткам со стен, спешил согреть обреченных своим пронизывающим непреоборимым теплом.

– Юден! – взвизгнул Лангус. – Герр майор дает вам выбор. Мы отмерили сто шагов, вон от того белого до того черного камня, – и он указал рукой на две могилы. – Мы решили устроить состязание. Каждый, кто придет первым, будет расстрелян первым. Исключение делается для фрау. Если фрау выиграет бег – она свободна. Итак, на старт! – Бурханд едва успевал переводить слова капитана.

Белый камень принадлежал деду доктора Фаертага, черный – отцу реб Ицхока, старому раввину Беспалову. Конечно, немцам было наплевать на то, кто лежит под этими камнями, им было важно, что между ними оказалось именно то расстояние, которое назвал Молл. Герр майор был человеком точным, дисциплинированным, высоко ценил офицерскую честь и считал невозможным обмануть или подвести участников состязания. Поэтому он строго предупредил своих коллег:

– Ровно сто метров! Как на стадионе.

– Пошел! – рявкнул Лангус и, как стартер, выстрелил в воздух.

Но еще не достигли земли зеленые иглы сосны, пронзенной выстрелом, еще не рассеялся ядовитый дымок над пистолетами, как старое кладбище огласилось немыслимой силы человеческим голосом. Казалось, он упал с неба, как гром. Немцы вздрогнули, словно от близко разорвавшегося снаряда.

А голос этот, трагически-прекрасный, нечеловечески высокий и чистый, принадлежал пани Лившицу. Он распростер руки, задрал голову, и на нее упал первый луч восходящего солнца. Звонко, упруго и насмешливо звучал голос:

Гамойци мехавейрой олов горайо…
(человек, предъявляющий кому-либо иск,
обязан представить доказательства иска – иврит)
О чудотворце ребе рассказ я начинаю…
В осенний праздник Суккот случилось это дело,
У ребеню святого родился козлик белый…
И все тут увидали, что этот козлик – дьявол…

Сухо и резко ударил выстрел, и Лангус, зло выругавшись, опустил руку. Пани Лившиц сделал шаг и упал лицом вперед, и эхо унесло в кладбище песню, прерванную выстрелом.

– Форвертс! – крикнул Лангус. – Я стреляйт фторой раз, юденшвайн! Форвертс!

И тогда сумасшедшие, тихо обойдя пани Лившица, с юношеской прытью оторвались от земли и наперегонки помчались к финишу. Им было легко бежать, потому что черные ангелы, ютившиеся в их глазах, ударили огромными, как ночь, крыльями. Двошке держала за руку Янкеф-Зисла и, может быть потому, что он крепче обычного сжал ее усталую руку, поначалу чуть отстала от своих соперников.

Судьи держали на прицеле черный камень старой могилы.

А участники состязания стремительно приближались, и каждый делал, что мог, чтобы обойти другого, первым пересечь финиш. Никто не хотел быть вторым в этом коротком и бесконечном беге. Моме и Довид-ды-бруе бежали легко, не уступая друг другу ни шага. Но когда до финиша оставалось несколько шагов, вперед вырвалась Двошке. Слева-направо: Сын – Дмитрий, Внук – Игорь, Леонид Коваль и его дочь – СветланаОна неслась, как птица, низко опустив голову, выставив высохшую грудь, и Янкеф-Зисл висел на ее руке, как ребенок в клюве аиста. Но когда до черного камня остался один шаг, Двошке, собрав последние силы, швырнула вперед тяжелого, задыхающегося Янкеф-Зисла, и это было последнее, что она могла для него сделать. Через мгновение пуля ударила и в ее грудь, и Двошке упала с распростертыми руками на своего Янкеф-Зиселе, будто хотела и мертвая защитить его, мертвого.

Над кладбищем повисло солнце, и его лучи коснулись каменно остывающих тел сумасшедших.


Леонид Коваль на сайте Бобруйск гуру:

Леонид Коваль. Автограф. Часть 3

Леонид Коваль. Автограф. Часть 2

Начало…

Двошке, которая любила

Реб Ицхоку порою казалось, что Двошке и Янкеф-Зисл играли в сумасшедших. Им нравилась эта роль. Она им удавалась, и, откажись они от нее, улица сошла бы с ума. Вот ветка дерева – она голая, потом набухают почки, потом прорезаются листья, и сколько бы почек и листьев ни было на ветке, и сколько бы веток ни было на дереве, они никогда не мешают друг другу. Им всем хватает солнца, дождя и ветра. Без кривой искалеченной ветки, на которой примостились сумасшедшие, дерево улицы не было бы настоящим деревом – ему бы чуть-чуть чего-то не хватало. Для детей Инвалидной улицы эти люди остались пламенем, опалившим их детство. Пламя не только согревает, оно обжигает, и эта смесь тепла и боли входит в кровь и омывает сердце, делает его добрее и отзывчивее на чужое горе. Реб Ицхок мысленно делил судьбу сумасшедших на три периода, и каждый из них прошел через его жизнь, включая последний – их трагическую смерть. Читать далее «Леонид Коваль. Автограф. Часть 2»

Леонид Коваль. Автограф. Часть 2

Леонид Коваль. Автограф. Часть 1

Леонид Коваль. Автограф. Часть 1
Леонид Коваль.

Публикуется по тексту: Журнал Мишпоха № 9 (1) 2001 год

Эксклюзивное интервью, которое Леонид Коваль дал внучке Инге

Инга заканчивает университет в Лос-Анджелесе. Во время летних каникул, которые она провела в Юрмале, Инга, по заданию своего университетского профессора, взяла у меня эксклюзивное интервью. Тему интервью задал профессор:

Что вы знаете о своем родословном дереве? Сколько имен вы можете назвать из своей родословной? Какова их судьба?

Моя внучка – отличница учебы, человек ответственный, и она с большой серьезностью отнеслась к нашему разговору. Мне было приятно видеть в прекрасных глазах Инги не простое любопытство, а глубокий интерес, трогательное внимание к тому, что я вспоминал… Значит – не прервалась в моем роду связь времен, и моя внучка когда-нибудь расскажет своим внукам о том, что слышала от меня. Читать далее «Леонид Коваль. Автограф. Часть 1»

Леонид Коваль. Автограф. Часть 1