Авторский раздел
Татьяны Удодовой
Тазик Саши-Люкса
Адрес двора: Социалистическая, 32, Бахарова, 31/33
(угол Социалистической и Бахарова)
Обожаю Бобруйск. Люблю гулять по его улочкам.
Побывала во дворике на углу Бахарова и Социалки. Самобытный уголок старого города. Поснимала.
Две женщины-соседки, увидев меня, подумали, что я из какого-то ведомства. Выслушала их жалобы на ЖЭУ.
Облезлая синяя краска на стенах в подъезде, старая деревянная лестница, подтеки на потолке, ведра с углем для отопления дома, натянутые веревки с бельем, старый хлам… Рай для фотографа!
Мой палец судорожно жмет на кнопку фотоаппарата, глаза цепляются за каждую вещь, мозг выстраивает композиции. Здесь же готовые декорации для фильма!
От второй соседки узнаю, что в этом дворе жил когда-то Саша-Люкс, еврей-ростовщик. Вот при нем в городе был порядок.
— Вон те окна, — указывает соседка Люкса, — на втором этаже.
Запрокидываю голову и вижу разбитые стекла, нервно висящие рамы от форточки, фанеру вместо тюля.
Саша-Люкс благополучно переехал в Израиль.
А тазик остался.
Тазику, который составлял когда-то в Бобруйске конкуренцию банкам, посвящается…
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
В доме на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Из серии «Бобруйские дворики»
Во дворике на углу Бахарова и Социалки. Фото: Татьяна Удодова
Серия фото Татьяны Удодовой по мотивам психоделических текстов Алеся Красавина
Нажмите на фото для перехода к полному содержанию рассказа
Смех колокольчика
В тот день я собрал много целебных и ядовитых трав и возвращался через заброшенное поле, держа ориентир на кровавый нимб солнечного заката вдали за черным лесом. Мои глаза наблюдали за игрой последних проблесков света, и ноги, не чувствуя усталости, разрывали паутину сухих и пыльных трав — я шел домой.
Тихий звон колокольчика заставил меня остановиться. Я выгнул лопатки и встряхнул плечами, сбросив рюкзак наземь, и опустился на колени к маленькому мерцающему платью божественного цветка. Колокольчик замер, и даже, мне показалось, сначала в испуге отпрянул назад от меня, выгнул свой тонкий стебель, а затем, разглядев меня лучше, или, возможно, просто почувствовав, потянулся ко мне и рассмеялся нежным переливом серебряных звуков.
Я рассмеялся вслед за ним и повалился набок, свернувшись калачиком, а потом глубоко вздохнул, впуская в себя запахи. Я был рад и пыльце, и пылинкам, и миллиону божественных тварей, сколько только может вместить в себя человеческое тельце в первую минуту после рождения.
Потом я перевернулся на спину и стал смотреть на звезды. Ничего нового, как грустно и уныло во вселенной. Я закрыл глаза и постучал во врата своих сновидений. Из-за ворот послышался недовольное бурчание: «Прочь! Прочь! Рано еще! Прочь!» — Ладно. Мне некуда торопиться.
Тихий звон колокольчика заставил меня остановиться. Я выгнул лопатки и встряхнул плечами, сбросив рюкзак наземь, и опустился на колени к маленькому мерцающему платью божественного цветка. Колокольчик замер, и даже, мне показалось, сначала в испуге отпрянул назад от меня, выгнул свой тонкий стебель, а затем, разглядев меня лучше, или, возможно, просто почувствовав, потянулся ко мне и рассмеялся нежным переливом серебряных звуков.
Я рассмеялся вслед за ним и повалился набок, свернувшись калачиком, а потом глубоко вздохнул, впуская в себя запахи. Я был рад и пыльце, и пылинкам, и миллиону божественных тварей, сколько только может вместить в себя человеческое тельце в первую минуту после рождения.
Потом я перевернулся на спину и стал смотреть на звезды. Ничего нового, как грустно и уныло во вселенной. Я закрыл глаза и постучал во врата своих сновидений. Из-за ворот послышался недовольное бурчание: «Прочь! Прочь! Рано еще! Прочь!» — Ладно. Мне некуда торопиться.
Старый склеп
Мне было лет двенадцать или тринадцать, когда произошла эта удивительная история.
Я пошел на кладбище — один — и залез в полуразрушенный склеп. Почему-то я верил, что совершу тем самым некий подвиг, важный для укрепления моего духа, чтобы потом уже совершенно бесстрашно дать сдачи одному врагу, живущему в соседнем дворе. Старый склеп находился в центре кладбища, вокруг него, поросшего мхом, разросся кустарник, а несколько высоких сосен смыкались над ним своими куполами, так что даже в солнечный день здесь царил полумрак. И было тихо, тихо.
Глубоко вдохнув, я полез под кустом к зияющей черной дыре входа и перевел дыхание только когда оказался внутри запущенной гробницы.
Ну вот я и внутри…
— Ты хочешь спросить, что я тут делаю? Прячусь. Ты не бойся. Раз уж залез…
Я замер, ни жив, не мертв. Внутри было совершенно темно; я боялся пошевельнуться и наверняка в моих глазах застыл ужас, пока охрипший голос продолжал:
— Да не бойся ты, от злых людей прячусь. А ты хороший мальчик. Иди сюда... Подойди ко мне. Помоги выпутаться…
И вот мои глаза различили некие проблески, похожие на светящиеся нити паутины. Там, в углу, наверное, в двух-трех метрах от меня колыхалась очень странная, большая паутина. Паутина.
— Это не паутина. Это остатки человеческого яйца, — сказал голос.
Я пошел на кладбище — один — и залез в полуразрушенный склеп. Почему-то я верил, что совершу тем самым некий подвиг, важный для укрепления моего духа, чтобы потом уже совершенно бесстрашно дать сдачи одному врагу, живущему в соседнем дворе. Старый склеп находился в центре кладбища, вокруг него, поросшего мхом, разросся кустарник, а несколько высоких сосен смыкались над ним своими куполами, так что даже в солнечный день здесь царил полумрак. И было тихо, тихо.
Глубоко вдохнув, я полез под кустом к зияющей черной дыре входа и перевел дыхание только когда оказался внутри запущенной гробницы.
Ну вот я и внутри…
— Ты хочешь спросить, что я тут делаю? Прячусь. Ты не бойся. Раз уж залез…
Я замер, ни жив, не мертв. Внутри было совершенно темно; я боялся пошевельнуться и наверняка в моих глазах застыл ужас, пока охрипший голос продолжал:
— Да не бойся ты, от злых людей прячусь. А ты хороший мальчик. Иди сюда... Подойди ко мне. Помоги выпутаться…
И вот мои глаза различили некие проблески, похожие на светящиеся нити паутины. Там, в углу, наверное, в двух-трех метрах от меня колыхалась очень странная, большая паутина. Паутина.
— Это не паутина. Это остатки человеческого яйца, — сказал голос.
Окно
Луна сидела на подоконнике, скрестив ноги по-турецки, прижимаясь спиной к косяку оконной рамы. Ответ прозвучал тихо и торжественно, взгляд был холодным и серьезным. Только она знала: стоит сомкнуть ей веки, и тонкая кожа сразу ощутит свет улыбки.
— У меня болят глаза, когда ты улыбаешься и смотришь на меня во сне, — сказала она.
— Я люблю твой голос. Когда ты говоришь, а глаза твои закрыты, твой голос становится важным, имеющим значение, и даже дыхание твое сообщает мне последнюю истину. Поэтому я улыбаюсь.
— Я тоже улыбаюсь. От твоих слов. Ты видишь.
— Да.
Она закрыла глаза.
— Скажи мне, почему мир не таков, каким кажется?
— Какой мир?
— Мой мир.
— Видимо, твой мир ошибка. В твоем мире параллели сходятся и начинают пожирать друг друга; развилины дорог исчезают в черных туннелях, а потом выныривают на свет на другом конце земли, там, где их не ждали. Окружности и спирали уродуют лица людей.
— Так значит, есть другой мир?
— Возможно. Это зависит от того, как сильно ты хочешь в него попасть.
— И как же там с параллелями?
— Никак. Туда не проникает ни солнце, ни ветер, ни дождь, ни пыль. Там нет теней. Там нет дорог.
— У меня болят глаза, когда ты улыбаешься и смотришь на меня во сне, — сказала она.
— Я люблю твой голос. Когда ты говоришь, а глаза твои закрыты, твой голос становится важным, имеющим значение, и даже дыхание твое сообщает мне последнюю истину. Поэтому я улыбаюсь.
— Я тоже улыбаюсь. От твоих слов. Ты видишь.
— Да.
Она закрыла глаза.
— Скажи мне, почему мир не таков, каким кажется?
— Какой мир?
— Мой мир.
— Видимо, твой мир ошибка. В твоем мире параллели сходятся и начинают пожирать друг друга; развилины дорог исчезают в черных туннелях, а потом выныривают на свет на другом конце земли, там, где их не ждали. Окружности и спирали уродуют лица людей.
— Так значит, есть другой мир?
— Возможно. Это зависит от того, как сильно ты хочешь в него попасть.
— И как же там с параллелями?
— Никак. Туда не проникает ни солнце, ни ветер, ни дождь, ни пыль. Там нет теней. Там нет дорог.
Пять минут
Тиканье страха. Это похоже на часы, которые висят на стене там, за дверью.
В комнате прохладно и тихо, слышен каждый шорох.
Лето. Деревня. Крестьянский дом. Небольшая веранда и две комнаты, в каждой печь. Меня привезли и оставили здесь, с бабушкой. Мне 5 лет.
Летом печь топиться только в передней комнате, она же кухня, столовая, гостиная. Еще там часы на стене, а в красном углу икона Пресвятой Богородицы.
Впрочем, я еще не знаю, что углы бывают красные и черные, что в доме бывают мужская и женская половины.
Я еще много чего не знаю, и не могу, а потому не хочу знать.
Зато бабушка только что заходила в эту комнату: она искала меня. Она искала меня за дверью, на печи, под столом и двумя кроватями, но так и не нашла, и вышла из комнаты.
Вышла из дома и стала меня звать. Но вот уже ее голос исчезает где-то вдали, и только откуда-то из глубины, из-под земли, из-под дома некто продолжает стучаться в меня, прямо в сердце.
В комнате прохладно и тихо, слышен каждый шорох.
Лето. Деревня. Крестьянский дом. Небольшая веранда и две комнаты, в каждой печь. Меня привезли и оставили здесь, с бабушкой. Мне 5 лет.
Летом печь топиться только в передней комнате, она же кухня, столовая, гостиная. Еще там часы на стене, а в красном углу икона Пресвятой Богородицы.
Впрочем, я еще не знаю, что углы бывают красные и черные, что в доме бывают мужская и женская половины.
Я еще много чего не знаю, и не могу, а потому не хочу знать.
Зато бабушка только что заходила в эту комнату: она искала меня. Она искала меня за дверью, на печи, под столом и двумя кроватями, но так и не нашла, и вышла из комнаты.
Вышла из дома и стала меня звать. Но вот уже ее голос исчезает где-то вдали, и только откуда-то из глубины, из-под земли, из-под дома некто продолжает стучаться в меня, прямо в сердце.
→ Бобруйские дворики
→ Все фотоальбомы → Inside → Мир иной
→ Весь Бобруйск → Блог автора
Здравствуйте Татьяна!
Огромное спасибо Вам и Алесю за заметку и фотоальбом двора на Чонгарской, 79. Не могу выразить всех чувств, что я испытал увидев эти фотографии. Конечно грустно видеть, во что превратился дом, в котором я родился и вырос, но я рад, что он существует о его кто-то восстанавливает. Не осталось следа от палисадника и от куста сирени, все заросло травой…
Последний раз я был в этом доме в марте 1990 года… Иногда он мне снится, иногда стоит пустым и мертвым, а иногда там горит свет и передвигаются какие-то тени.
Сегодня я как будто снова прикоснулся к руками к этим стенам!
Дай бог, еще когда-нибудь прикоснусь наяву!
Стареет город, обрастает как дерево годичными кольцами. Уже почти не осталось старых лип, крепостных аллей, но еще местами стоят дубы и столетние бараки с крышечками и палисадниками…
Возле этого дуба стоял деревянный частный дом. Этот дом снесли когда начали строить парковочную площадку после завершения строительства нового корпуса роддома. Получается не так давно. А дуб слава богу оставили, даже забор пришлось обходить вокруг дуба. Теперь я уверен, что стоять ему ещё ну очень долго. Любоваться им будут наши внуки и правнуки…
Еще добавлю, что в этом деревянном доме, который стоял рядом с дубом, до войны жил Герой Советского Союза летчик Борис Ковзан. Он учился в школе вместе с братом моей тещи, которого звали Евгений Александрович Иванов. Вот таких уважаемых людей повидал этот дуб.
Но самое интересное, со слов покойного папы моей двоюродной сестры Маргариты, на месте нового здания роддома, находился сад, а недалеко от дуба был дом, где проживал комендант бобруйской крепости. На месте бараков, где проживала Маргарита со своими родственникам, со стороны ул. Ленина, находились конюшни. К сожалению, так и не успел я подробнее расспросить о всём этом. Но отлично помню и бараки эти, где ребенком был в гостях у моих родственников, и дуб, и дом, который стоял рядом.