Отрывок из публикации советского и израильского литературоведа, исследователя русской литературы начала XX века Романа Тименчика «Повороты темы»
…К началу ХХ века в толпах рекрутов русского стихового слова появилось множество евреев (к понятному раздражению блюстителей национальной чистоты своей словесности).
Среди них были и люди, составившие гордость российской поэзии, и творцы не первых сил, и аматеры, заслуженно осужденные на безвестность, но все они были отмечены той двойственностью первоначального словесного толчка, о котором на исходе первой трети века говорила Елизавета Полонская:
Мы все получили
От века в наследство
Арийское слово,
Иудейское детство,
Картины и статуи,
Книги и песни
И золото
Мудрости тысячелетней.
Как и все прочие стихописцы этого времени, они стояли перед задачей «выдумать себя», словами Иннокентия Анненского. Необщее выраженье поэтического лица на рубеже веков достигалось прежде всего иноземной генеалогией. Звезды символизма напоминали о своих шотландских или скандинавских корнях, в следующем поколении появились татарка и испанка, многие по пятому пункту значились гуннами или скифами, что опровергнуть было трудно.
(…)
В связи с проблемой скрытого или нераскрытого национального происхождения, упомянутой выше, позволю себе привести случай из собственной литературоведческой практики. Когда-то, описывая особенности еврейской темы в русской поэзии начала ХХ века, я предположил, что в это время усиливается интериоризация темы, происходит движение от описательности, экзотизма и морализаторства к поискам внутреннего драматизма в личной генеалогии. И стремительное распространение, известная «модность» соответствующего мотива демонстрируются тем, что его заимствуют поэты, чья родословная не дает для этого никаких биографических оснований. То есть еврейских предков русский поэт мог придумать себе так же, как шотландских, испанских, скифских. Я приводил в пример стихотворение «Принц Иуда» известного впоследствии советского филолога, кельтолога, шекспироведа Александра Александровича Смирнова:
В моих жилах течет кровь библейских
Пророков,
В моих жилах течет кровь библейских Царей.
И звучат голоса неотступных намеков
Дни и ночи в крови неспокойной моей.
Я, еврейский царевич, заброшен судьбою
В дальний край непонятных и чуждых людей.
Окруженный враждебно-холодной толпою,
Я влеку вереницу томительных дней.
Словно хрупкий цветок палестинского края,
Возлелеянный роскошью южных долин,
Вдалеке от отчизны своей умирая,
Молча гибну один среди северных льдин.
Но когда, на лучах золотого светила,
Мне привет из отчизны приносит весна,
В мою грудь возвращаются вешние силы.
Я пытаюсь проснуться от тяжкого сна.
Поднимается кровь на великую битву.
В ней – наследье отцов, в ней призывы
веков.
И несу я последнюю к Б-гу молитву:
«Будь ко мне милосерден, Г-сподь Саваоф!»
Я, естественно, ознакомился перед тем с анкетами и личными делами А. А. Смирнова в разных архивах, но при этом забыл слова Тынянова: «Есть документы парадные, и они врут, как люди». Спустя некоторое время Нина Генриховна Елина, известный дантолог, переехавшая из Москвы в Иерусалим, рассказала мне, что, когда она в юности была аспиранткой А. Смирнова, то в Ленинграде «все знали», что Смирнов был незаконнорожденным сыном банкира Зака. А еще через некоторое время были опубликованы документы о том, что Смирнов по материнской линии был в родстве с семейством Венгеровых.
ПРИМЕЧАНИЕ BG
И ведь что примечательно, писатель Юрий Тынянов, слова которого забыл исследователь русской литературы Роман Тименчик, тоже был сыном бобруйского еврея. И об этом забывать не стоит.
Российский литературный критик и литературовед Михаил Эдельштейн в публикации «Паяцы и мученики»: выкресты Серебряного века» уделяет особое внимание Александру Смирнову:
(…)
Александр Смирнов (1883–1962), строго говоря, выкрестом не был. Потому что не был евреем — по документам. Его отцом считался А. Д. Смирнов, товарищ обер‑прокурора Сената. На самом деле А. А. Смирнов был внебрачным сыном известного финансиста, директора Петербургского учетного и ссудного банка А. И. Зака и, соответственно, приходился троюродным братом известному историку литературы С. А. Венгерову, чья мать была двоюродной сестрой Зака (и родной сестрой его жены — Зак был женат на кузине). История происхождения Смирнова была известна не только родственникам — по свидетельству смирновской аспирантки Н. Г. Елиной, в ленинградских филологических кругах об этом «все знали».
(…)
Единственная поэтическая публикация Смирнова — шесть стихотворений, эксплуатирующих общесимволистские темы и мотивы, — появилась в альманахе книгоиздательства «Гриф» (М., 1905). Из этой подборки выделяется стихотворение «Принц Иуда» («В моих жилах течет кровь библейских Пророков, / В моих жилах течет кровь библейских Царей») — знание реального происхождения автора позволяет увидеть в тексте не стилизацию, а автобиографизм и даже исповедальность.
Увлечения Смирнова менялись стремительно. После знакомства в 1903 году с Мережковскими он «отдался религиозно‑философским и эстетически‑философским проблемам». Затем этот круг сменился кругом М. А. Кузмина, а религиозно‑философские теории — разнообразием эротических практик. В 1905 году Смирнов уезжает в Париж, где проводит три года. Литературно‑журнальная деятельность занимает его все меньше, уступая место филологическим штудиям.
В 1913 году Смирнов начал преподавать в Петербургском университете, где проработал (с перерывами) 45 лет. Его положение в советский период внешне представляется вполне благополучным — профессор, доктор наук, кавалер нескольких орденов. Его миновали все идеологические кампании, а объем им сделанного и широта его интересов поражают: крупнейший отечественный кельтолог и медиевист, автор нескольких монографий, в том числе о Шекспире, он переводил, редактировал и исследовал сочинения едва ли не всех значительных европейских писателей от Средневековья до XX века. Однако знавшая его еще по Парижу 1900‑х годов Л. В. Шапорина записывает в конце 1940‑х в своем дневнике: «Какой был остроумнейший causeur в молодости А. А. Смирнов <…> А теперь перепуганный, заваленный работой, боящийся слово произнести». И в другом месте: «Тогда, тридцать пять лет тому назад, мы ждали, что Ал. Ал. будет вторым Веселовским. Ему, конечно, очень помешала революция».
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ